Раз Сяо Чанъин не солгал и вещь действительно была перехвачена у Е Ци, значит, Е Ци определенно начал действовать раньше времени. Однако он сделал это не по своей воле, а по принуждению, и это принуждение вовсе не было волей Дин-вана.
Дин-ван сейчас всё еще остается праздным облаком и диким журавлем 1, пребывающим в тени и скрывающим свой блеск 2. Он сам еще не высунулся, так с чего бы ему подставлять семью жены под удар?
— Это чем-то напоминает случай с Цюй Яньгуаном, — погрузилась в раздумья Шэнь Сихэ.
На этот раз Шэнь Сихэ ошиблась. Брешь в делах владения с титулом Сюаньпинь-хоу через Цюй Яньгуана пробил Сяо Хуаян, но к делу Е Ци он не имел отношения.
Сяо Чанъин пошел на компромисс не только из-за угроз Шэнь Сихэ, а потому, что внезапно кое-что понял.
Он поспешно вернулся в Особняк вана и, чтобы не вызвать подозрений, долго сдерживался. Лишь перед самым ужином Сяо Чанцин прислал за ним человека, приглашая в свой дом, чтобы вместе провести праздник первого месяца лунного года.
В этот праздник зажигать свечи и поклоняться Луне полагалось женщинам, мужчины же обычно просто выпивали под луной.
В просторном дворе высились густые коричные деревья, отбрасывая тень. Плавно лилась музыка, танцовщицы в летящих светлых одеждах кружились в танце.
Однако у Сяо Чанъина совсем не было настроения любоваться зрелищем. Он пристально смотрел на Сяо Чанцина, одетого во всё белое, с чётками в руках.
С тех пор как ушла пятая невестка, его А-Сюн полюбил белый цвет, черты его лица стали еще более бесстрастными, а в глубине глаз не было ни тени волнения — он стал пугающе похож на свою холодную, лишенную сердца и чувств жену.
Он превратил свою жизнь в подобие жизни покойной жены.
— Если хочешь спросить — спрашивай, — первым заговорил Сяо Чанцин, его голос звучал ровно.
— Зачем? — Сяо Чанъин уставился на родного брата. — Зачем нужно было красть план обороны Аньси и зачем передавать его мне?
Только сегодня, услышав от Шэнь Сихэ слова о том, что противник, не нанеся ответного удара, должен быть занят заметанием следов, Сяо Чанъин осознал некоторые детали. Распутывая этот клубок, он догадался, что за всем стоит его родной А-Сюн, хотя доказательств у него не было.
Ловушка, расставленная Сяо Чанцином, была безупречна. Только Сяо Чанъин, от которого брат не стал намеренно скрываться, мог о чем-то догадаться, но даже он не смог бы ничего доказать.
Впрочем, Сяо Чанцин не стал лгать. Он посмотрел на Сяо Чанъина:
— Диди, ты хочешь быть ближе к Чжаонин-цзюньчжу, но не смеешь. Хочешь проявить к ней расположение, но не знаешь, с чего начать. Порой ты невольно думаешь о ней, а порой хочешь, чтобы она в чем-то прогадала, и даже желаешь хоть раз увидеть её поражение перед тобой. Так это или нет?
В глазах Сяо Чанъина промелькнуло изумление.
Сяо Чанцин поднял чашу с чаем:
— Твоё сердце дрогнуло, и А-Сюн помогает тебе.
— Мне не нужна твоя помощь! — подсознательно выпалил Сяо Чанъин, отвергая вторую часть фразы.
Уголки губ Сяо Чанцина слегка приподнялись:
— Диди, не повторяй путь своего А-Сюна.
— Я не ты, — Сяо Чанъина на самом деле злило то, во что превратился Сяо Чанцин.
Раньше А-Сюн был его гордостью, человеком, которого он уважал больше всех; он был полон жизни и мастерски вел дела.
Теперь же он выглядел бесконечно усталым, и хотя казалось, что он совершенствует дух в уединении, на деле он был похож на человека, которому опостылел этот мир.
Сяо Чанцин будто не слышал слов брата. Его застывший взгляд был устремлен в непроглядную ночную тьму:
— Когда в прошлом семьи Гу и Се расторгли помолвку, Бися, не считаясь с приличиями, хотел взять её в наложницы. Узнав об этом, я пал на колени во Дворце Минчжэн и долго не поднимался, моля Бися даровать мне этот брак. Я пообещал, что если Бися дарует брак, то я всю жизнь буду готов служить ему клинком. Все эти годы мои руки по локоть в крови…
Сяо Чанцин опустил голову, глядя на свои раскрытые ладони:
— Я презирал себя и в то же время был счастлив, что женился на ней. Я не смел рассказывать ей о своих поступках, но в душе считал, что многим ради неё пожертвовал, а она так и не захотела сказать мне ни одного теплого слова.
При этих словах в глазах Сяо Чанцина разлилась боль:
— Я любил, ненавидел, надеялся и страдал. Я лишь хотел, чтобы она хоть на миг смягчилась ради меня, доказав, что в её сердце есть место для меня, чтобы я почувствовал — все мои жертвы были не напрасны. Но она так и не удостоила меня даже мимолетным взглядом…
— А-Сюн, — Сяо Чанъин нахмурился.
Сяо Чанцин покачал головой с горькой усмешкой:
— Я думал: раз я сделал так много, почему же я всё равно не могу согреть её сердце? Я чувствовал себя обиженным, потерянным, изнывал от мук, но ни разу не пожалел о содеянном. И только когда она умерла у меня на руках, я внезапно прозрел. Всё, что я считал самопожертвованием, было лишь моим упрямством и самообманом. Ей всё это было не нужно, так какое же право я имел требовать ответа?
— А-Сюн, забудь о ней, хорошо? — Сяо Чанъину было больно за брата.
— Не могу забыть, — закрыл глаза Сяо Чанцин. — А-Сюн говорит тебе это в надежде, что ты вовремя осознаешь, что в твоем сердце, и поймешь, в чем нуждается Чжаонин-цзюньчжу. Не упусти её и не совершай ошибок. А-Сюн хочет, чтобы ты познал ту радость, которой у него никогда не было.
Сяо Чанъин крепко сдвинул брови.
Он признавал, что с того самого дня, когда Шэнь Сихэ спасла его, она врезалась ему в память. Когда Шэнь Сихэ украла доказательства, которые он добывал с таким трудом, он злился, но не винил её. Получив план обороны, он первым делом подумал не о том, чтобы отдать его Бися, а о том, чтобы прийти с ним к ней.
Сяо Чанцин как раз хотел использовать это, чтобы проверить чувства брата и заставить его самого заглянуть в свою душу. Кроме того, это был способ в очередной раз выставить напоказ амбиции четвертого принца.
Было бы лучше всего, воспользовавшись случаем, пристроить своих людей в Хэси. Даже если не получится заменить Е Ци, нужно пустить там корни.
Только тогда в будущем, что бы ни случилось на Северо-Западе, они смогут действовать свободно, а не так, как он, когда Бися, угрожая жизнью Синь-ванфэй, заставил его стать надзирателем на казни всей её семьи.
— Диди, не надейся на Бися. Он обещал мне, что не истребит род Гу, а в худшем случае лишь разжалует их в простолюдины, — Сяо Чанцин саркастически расхохотался, насмехаясь над собственной былой наивностью. — И каков итог?
— А-Сюн… что ты задумал? — встревожился Сяо Чанъин; ненависть брата к а-де была слишком глубока.
— Что я задумал? — Сяо Чанцин странно улыбнулся. — Я хочу перевернуть всё в императорской семье вверх дном. Я хочу, чтобы Бися вкусил, каково это — когда твоей судьбой распоряжается кто-то другой…
— А-Сюн, как ты можешь так поступать, а как же а-нян? — Сяо Чанъину казалось, что Сяо Чанцин сошел с ума.
— У нашей а-нян есть только её сы-лан, — император Юнин был четвертым по старшинству сыном. — Она прекрасно знала, что твоя невестка беременна, знала, как она важна для меня, и всё равно помогла семье Фань, передав ей в руки то, что стало для твоей невестки смертельным.
Дитя, которого он так ждал, еще не сформировавшись, на его глазах превратилось в лужу кровавой воды.
— А-Сюн, а-нян она…
— Не нужно слов. Настанет день, и ты поймешь: в глазах а-де мы лишь удобные инструменты, а в сердце а-нян — вещицы, которыми она задабривает а-де.
Сказав это, Сяо Чанцин встал и ушел.
Его фигура в серебристом сиянии луны постепенно растворялась в темноте, и сердце Сяо Чанъина тоже дюйм за дюймом окутывал мрак.
О разговоре братьев никто не узнал. Сегодня был праздник первого месяца лунного года, и то, что Сяо Чанъин и Сяо Чанцин были вместе, ни у кого не вызвало лишних мыслей.
Шэнь Сихэ прогуливалась по улицам вместе с Шэнь Юньанем. Когда зажглись фонари, они заняли лучшее место для любования луной в одном из трактиров, но внезапно увидели троих людей. Это были: посланник вышитой одежды Чжао Чжэнхао, младший чиновник Дали-сы Цуй Цзиньбай и кандидат на экзамен Го Даoи!
Не хватало только Хуа Фухая, и тогда собрались бы все вместе.
Раньше она не обращала внимания, но теперь заметила, что все трое примерно одного роста.
- праздное облако и дикий журавль (闲云野鹤, xián yún yě hè) — идиома, описывающая человека, живущего в свое удовольствие, свободного от забот и службы. ↩︎
- скрывать свой блеск и пребывать в тени (韬光养晦, tāo guāng yǎng huì) — стратегия выжидания, заключающаяся в сокрытии своих талантов и истинных намерений до подходящего момента. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
