На руках Чэнь И осталось несколько шрамов от пожара в бильярдной, случившегося много лет назад. Из-за умеренно-прохладного климата Боготы они всегда были скрыты рукавами, но после рождения Сяо Чэнцзы он молча отправился к тату-мастеру.
На левой и правой руке появилось по татуировке: та, что была по-детски милой, предназначалась Сяо Чэнцзы, а дерзкая и неистовая — Мяо Цзин.
Мяо Цзин заметила неладное, только когда он зашел в ванную и начал раздеваться. Она подошла и коснулась их пальцами, внимательно рассматривая, а затем тихо ахнула, и в ее глазах мерцали слезы.
Она все еще находилась в периоде послеродовой эмоциональной нестабильности, когда любая мелочь кажется значительной. Татуировка, посвященная ей, представляла собой хаотичное переплетение цветов и линий, но при внимательном рассмотрении в ней можно было разглядеть скрытые детали: пламенные розы, звездное сияние заката, сплетенные руки и силуэты со спины, поцелуи и объятия.
На другой руке рисунок был простым и ярким: воздушный шар в виде апельсина, а у края корзины виднелась маленькая черная головка, заплетенная в маленькие косички-рожки.
— Круто? — спросил он.
— Суперкруто, — глухо отозвалась она, уткнувшись ему в грудь.
Оценила старания только Мяо Цзин. У трехмесячной Сяо Чэнцзы еще не было косичек-рожек, лишь мягкий желтоватый пушок на макушке. Когда ее поднесли поближе, чтобы она посмотрела на новый «тотем» отца, она с недовольным видом отвернулась и, протестующе размахивая ручками, задергалась, желая уйти.
Казалось, у Сяо Чэнцзы с отцом не совпадали энергетические поля: ей нравилась только благоухающая и нежная мать, которая ласково убаюкивала ее, и совсем не нравился твердый отец, который каждый раз пытался отлепить ее от матери.
Чэнь И, согнувшись, потыкал пальцем в пухлую щечку дочери:
— Эй! Прояви хоть каплю уважения, я всё-таки твой отец.
Младенец поджал губки; ей не нравилось, что он распускает руки, и она во весь голос собралась зареветь.
Вечно никакого уважения.
Трудно сказать, из-за большого ли количества людей в доме или из-за того, что Чэнь И был единственным мужчиной, но Сяо Чэнцзы особенно не любила отца. Стоило ему взять ее на руки, как она выказывала недовольство: либо срыгивала молоко, либо закатывалась в плаче. Несколько раз, когда Чэнь И помогал сменить ей подгузник, Сяо Чэнцзы нарисовала карту прямо на нем. С тех пор между отцом и дочерью пролегла граница, разделенная так же ясно, как реки Цзин и Вэй. Почти всё время общения отца и дочери сводилось к тому, что большие глаза смотрели на маленькие глаза: он поднимал брови и строил гримасы, свистел или щелкал пальцами, чем успешно доводил Сяо Чэнцзы до белого каления. Не говоря уже о том, что каждый вечер именно Чэнь И уносил Сяо Чэнцзы к Пэй Лэйле на ночь, успешно посеяв в сердце дочери семена обиды.
Комната отца и матери не была ее комнатой; она могла заходить туда лишь ненадолго поиграть. Стоило отцу вернуться вечером домой, как у матери больше не оставалось времени на нежности и объятия с ней, и ей приходилось играть с Пэй Лэйлой. Отец к тому же бесстыдно заявлял, что днем мать принадлежит ей, а ночью мать принадлежит отцу. Хм, она же младенец, как взрослый может соперничать с младенцем?
Мяо Цзин все еще кормила грудью, и перед сном требовалось еще одно кормление. Лучше всего было убаюкать Сяо Чэнцзы, чтобы она не капризничала и все могли спокойно проспать всю ночь.
Положив ребенка в кроватку и махнув рукой Пэй Лэйле, Мяо Цзин на цыпочках вышла из комнаты, выдохнула и толкнула дверь спальни.
Чэнь И ждал уже давно и от скуки даже начал играть в мобильную игру.
— Заснула?
— Заснула, — Мяо Цзин подхватила прядь волос, рассыпавшуюся у виска, заколола их заколкой и принялась убирать вещи. — Ты уже принял душ?
— Еще нет, — его взгляд, словно прожектор, сканировал ее фигуру. Он позвал: — Иди сюда, присядь.
Она только что переоделась в ночную сорочку и искоса взглянула на него, ее щеки слегка порозовели. Приподняв подол, она подошла; ее хрупкий и чистый силуэт в сочетании с выражением глаз казался чарующим и манящим. Чэнь И обхватил ее за талию огромной ладонью и бесцеремонно пустил руки в ход.
Мяо Цзин постоянно посещала занятия йогой, желая вернуться к дородовому весу. Они планировали через пару месяцев отвезти Сяо Чэнцзы отдохнуть на остров, и Мяо Цзин не хотела расставаться с красивыми платьями и купальниками из своего гардероба, мечтая снова выйти в них в свет.
— Не худей больше, сейчас в самый раз, — он с силой сжал ее. — Мне больше нравится, когда ты помягче.
Мяо Цзин тут же разоблачила его грязные мысли:
— То, что ты сжимаешь, принадлежит не тебе. Смотри, как бы дочь снова тебе не отомстила.
Чэнь И вскинул бровь с недоброй усмешкой:
— Она наелась, теперь, конечно, моя очередь.
Подхватив ее одной рукой, он широким шагом направился в ванную, где уже была набрана вода. У Мяо Цзин, зажатой между холодной стеной и горячими объятиями, перехватило дыхание. Он был очарован ее ароматом — чистым, сладким и нежным. Когда она запрокинула голову, капли воды с ее бровей, глаз, носа и губ падали ему на щеки; и когда он встретился с ее алыми влажными губами, она показалась ему ослепительно красивой, словно дух-яоцзин1.
Если полностью отдавать время и чувства друг другу, то на каждом этапе жизни кажется, будто вновь обретаешь утраченную радость. С появлением ребенка они, казалось, достигли того взаимопонимания, когда в сердцах есть рог носорога-линси2. Они могли, не сговариваясь, пойти в один и тот же магазин и купить одинаковую еду; каждый раз, возвращаясь домой, он видел именно ту картину, которую представлял. В этом была привычность человека, которого знаешь до мелочей, но в то же время — новизна и свежесть жизни, начинающейся с начала.
Двоим новичкам все еще приходилось подстраиваться под Сяо Чэнцзы, особенно Чэнь И, который все еще учился быть отцом.
Когда Сяо Чэнцзы исполнилось пять месяцев, декретный отпуск Мяо Цзин закончился. После долгих раздумий она решила вернуться в компанию на работу.
Ребенка оставили на няню Пэй Лэйлу, дома также была Мэй Цзи Сы. Двое взрослых на одного младенца, к тому же в районе было очень безопасно — Мяо Цзин считала, что может быть спокойна.
Тем, кто не находил себе места, оказался как раз Чэнь И. Китайские и западные методы воспитания различаются: в колумбийских семьях детей много, и к воспитанию подходят проще — Сяо Чэнцзы могли оставить играть на полу на целый день. К тому же кругом была испаноязычная среда, и вопрос первого знакомства с китайским языком тоже стоял остро.
Обстановка на его работе не была слишком официальной и строгой, поэтому иногда он оставался дома, чтобы разбираться с делами. Когда Сяо Чэнцзы начала учиться ползать и перемещаться по всему дому, Чэнь И при случае брал Пэй Лэйлу и Сяо Чэнцзы к себе в офис.
Офис по-прежнему находился рядом с баром. Чэнь И переделал часть помещения в детскую игровую зону, огородил ее вольером и сажал Сяо Чэнцзы внутрь, бросив ей несколько игрушек. Пока Пэй Лэйла присматривала за ней, Чэнь И время от времени оборачивался посмотреть, как Сяо Чэнцзы с соской во рту и куклой в руках крутится на триста шестьдесят градусов. В конце концов она, цепляясь дрожащими ручонками за ограждение и опираясь на пухлые короткие ножки, вставала и расплывалась в улыбке, глядя на Цзино.
У Цзино отлично получалось забавлять малышку. Когда он не был занят, то играл с Сяо Чэнцзы в мяч, включал музыку и танцевал, сажал ее себе на плечи и крутился, отчего та заливисто хохотала. Чэнь И на другом конце комнаты говорил по телефону, пристально глядя на жестикулирующую дочь, и на его губах невольно тоже появлялась улыбка.
- Дух-яоцзин (妖精, yāojing) — в китайской мифологии существо, обладающее магической силой, «оборотень», «злой дух», «нечистая сила» или «обольстительница»; в данном контексте используется для описания соблазнительной, чарующей красоты. ↩︎
- В сердцах есть рог носорога-линси (心有灵犀, xīn yǒu líng xī) — идиома, основанная на легенде о том, что через рог духовного носорога проходит белая жилка, позволяющая мгновенно передавать мысли; означает идеальное взаимопонимание.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
