Лу Сисяо походил на свою мать, но его аура была совершенно иной.
Один — воплощение нежности, другой — воплощение холода.
Чжоу Вань вспомнила слова Цзян Яня: «Мы с ним братья по отцу, его мать была любовницей, она отобрала всё, что по праву принадлежало мне и моей маме».
Она никогда не спрашивала об этом Лу Сисяо, да и не могла спросить.
Но ей всегда казалось, что всё было не так, как говорил Цзян Янь.
У Лу Сисяо были очень плохие отношения с отцом, и то, каким он вырос, во многом заслуга влияния его матери. Чжоу Вань чувствовала, что многие его скрытые глубоко внутри благородные качества зародились под ее незримым влиянием.
Она нахмурилась и тряхнула головой, прогоняя эти мысли.
В гостиной стоял книжный шкаф, доверху забитый книгами.
Они покрылись слоем пыли — было видно, что к ним давно никто не прикасался.
Вероятно, эти книги любила читать или коллекционировала покойная мать Лу Сисяо.
Чжоу Вань достала из сумки пачку влажных салфеток и одну за другой протерла обложки, затем вытерла их насухо сухой салфеткой и расставила по местам.
Среди них выделялась книга в темно-зеленом переплете с очень простым оформлением, которая казалась чужеродной в этой стопке.
Чжоу Вань опустила глаза и прочитала надпись: «Сяосытакэвэйци».
Она открыла ее — внутри были ноты.
На первой странице была краткая биография.
Сяосытакэвэйци был советским человеком, родившимся в ту особую эпоху двадцатого века, когда страну окутал черный террор и каждый боялся за свою жизнь. Многие деятели искусства выступали за справедливость и отдавали за нее свои жизни, и только Сяосытакэвэйци выбрал молчание, став «придворным художником», которого люди презирали и недолюбливали.
Он был творцом, оценки которого современниками были крайне неоднозначны.
В самом низу биографии была приписана фраза:
«Люби меня, когда я грязный, и не люби меня, когда я чистый — когда я чистый, меня любят все».
Чжоу Вань замерла и перечитала фразу еще раз.
В ее ушах словно снова прозвучал голос Лу Сисяо, произносивший эти слова вчера.
Низкий и твердый.
Чжоу Вань опустила глаза и вернула тетрадь на место.
Она была благодарна Лу Сисяо; по крайней мере вчера эти слова действительно придали ей сил.
Поэтому, даже когда после получения результатов медицинского обследования ей больше не были нужны оставшиеся сто пятьдесят тысяч от Го Сянлин и не нужно было пользоваться благосклонностью Лу Сисяо, она не стала обрывать с ним все связи.
Она была готова оставаться рядом, чтобы он не был так одинок, чтобы он был настолько счастлив, насколько это возможно.
До того самого дня, пока она окончательно ему не надоест.
Когда этот день настанет, она уйдет, и эта нелепая история навсегда закончится.
Прибравшись в гостиной, Чжоу Вань подождала немного, но Лу Сисяо так и не проснулся. Тогда она тихонько ушла и направилась в соседнюю лавочку, где продавали кашу.
Себе она купила порцию рисового ролла цифань и съела его по дороге, а для Лу Сисяо взяла порцию каши и корзинку сяолунбао с крабовой икрой.
Толкнув приоткрытую дверь, Чжоу Вань прошла на кухню, достала завтрак и переложила его в фарфоровую посуду.
Не зная наверняка, спит Лу Сисяо или уже проснулся, Чжоу Вань подошла к дверям спальни, чтобы прислушаться: если затянуть, завтрак остынет и станет невкусным.
Из спальни донеслись тихие звуки речи.
Должно быть, проснулся и разговаривает по телефону.
Чжоу Вань легонько постучала в дверь:
— Лу Сисяо, будешь завтракать?
Ответа не последовало.
Но невнятные звуки голоса продолжали доноситься изнутри.
Она подождала немного и, почувствовав неладное, постучала снова:
— Я вхожу.
Спустя полминуты Чжоу Вань толкнула дверь.
Шторы в спальне были плотно задернуты, не пропуская ни лучика света. Боясь потревожить его хлынувшим в проем светом, Чжоу Вань тут же закрыла за собой дверь.
В комнате снова воцарилась тьма.
Лишь спустя время глаза Чжоу Вань привыкли к темноте, и она смогла разглядеть Лу Сисяо на кровати.
Он не проснулся. Он лежал, плотно сдвинув брови, на лбу выступили крупные капли пота, лицо было бледным. Он мертвой хваткой вцепился в одеяло так, что проступили вены, и бормотал что-то во сне, словно в бреду.
В спальне было очень тихо.
Чжоу Вань замерла, не издавая ни звука, напуганная видом такого Лу Сисяо.
Хрупкость.
Она неожиданно увидела в Лу Сисяо хрупкость.
Словно изящный фарфор на краю обрыва, балансирующий над бездной.
Малейшее дуновение ветра — и он сорвется вниз, разлетится вдребезги, и всё будет кончено.
Она расслышала его сдавленный шепот:
— Мама, не надо, — его голос дрожал. — Прошу тебя… не прыгай…
Не прыгай.
Сердце Чжоу Вань содрогнулось.
Она вспомнила, как Цзян Фань когда-то рассказывал ей, что мать Лу Сисяо покончила с собой, спрыгнув с крыши.
Понимая, что невольно вторглась в личное пространство Лу Сисяо, она в смятении хотела уйти, но в следующую секунду тот резко сел на кровати. Он был весь в поту, дыхание было прерывистым, грудь тяжело вздымалась.
Чжоу Вань пристально смотрела на выражение его лица и чувствовала, что, скорее всего, угадала финал этого сна.
Бог знает, сколько раз этот кошмар повторялся для Лу Сисяо снова и снова.
После некоторых кошмаров просыпаешься с облегчением: «Слава богу, это был всего лишь сон».
Но Лу Сисяо раз за разом просыпался и обнаруживал, что это не просто сон.
Это реальность.
Тот ад из сновидений и был тем миром, в котором он жил наяву.
…
Лу Сисяо потребовалось добрых две минуты, чтобы выровнять дыхание. Он поднял голову и увидел стоящую у двери Чжоу Вань.
— Лу Сисяо.
Голос Чжоу Вань был очень тихим, она пыталась его утешить:
— Ушедших не вернуть. Твоя мама наверняка хотела бы видеть тебя счастливым и свободным каждый день. Где бы она ни была сейчас, она, по крайней мере, любит тебя.
Лу Сисяо внезапно вскочил с кровати и холодно посмотрел на Чжоу Вань — равнодушно, словно на незнакомку.
— Чжоу Вань, ты ни черта не знаешь, а смеешь говорить мне такое. Не мни о себе слишком много, черт возьми.
Его взгляд был полон подавляющей силы, он тяжелым грузом лег на плечи девушки. Холодным голосом он бросил:
— Вон.
Чжоу Вань не могла сдвинуться с места.
Глаза Лу Сисяо налились кровью, он отчеканил каждое слово:
— Проваливай отсюда.
*
Цзян Фань был прав: тема «мамы» была для Лу Сисяо запретной зоной, к которой нельзя прикасаться.
Чжоу Вань поплелась домой, ее нога снова начала ныть. Бабушка сидела у окна и вырезала узоры из бумаги — цзяньчжи. Солнечный свет падал в комнату, заливая половину стола теплом.
— Бабушка.
— Ваньвань вернулась! Куда же ты уходила в такую рань? Я проснулась, а тебя уже нет.
Чжоу Вань запнулась, только сейчас осознав, что не предупредила бабушку о том, что не вернется ночевать. К счастью, та этого даже не поняла.
— Были дела, — туманно ответила она и добавила: — Не вырезайте больше, это вредно для глаз.
— Я потихоньку. Через пару месяцев Новый год, наклеим их тогда, будет выглядеть празднично.
Чжоу Вань улыбнулась, но улыбка тут же погасла.
Она чувствовала себя смертельно уставшей, сил улыбаться не было.
— Бабушка, я пойду в комнату, отдохну немного.
— Да, хорошо.
Чжоу Вань вернулась в свою комнату, снова нанесла мазь и легла на кровать.
У изголовья сидела кукла Питяо. Чжоу Вань прижала ее к себе и отрешенно уставилась в потолок.
*
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
