Не потеряю… — Ли Ин нахмурился, едва подумав о дедушке.
— В самом начале… — Ван одиноко смотрел на сад за окном. — Я зарыл некоторые воспоминания в глубокую яму. Очень, очень давно я их там спрятал и забыл.
Поэтому сейчас совершенно ничего не могу вспомнить.
Кто же это был? Мужчина в чёрном с неразличимым лицом. На самом деле ничего не вспоминалось. Но всё было иначе. В детстве Лю Хуэй определённо где-то встречался с Ван Цзи. Почему же сейчас в голове пусто? Если это было ещё до встречи с Юй Шунем, то, вероятно… тогда случилось что-то важное. В шесть лет? Нет, вряд ли. Первая встреча должна была произойти ещё до смерти матери.
«Кто убил шестую наложницу?» — Ван вдруг вспомнил эту фразу, и в его мыслях что-то мелькнуло. Тогда он стоял у пруда и, кажется, что-то туда бросил.
В то время Ван Цзи было всего лишь за тридцать. Вместе с Лин-ваном они скитались по назначениям от центра до окраин, его многократно понижали в должности. Проскитавшись по всей стране более двадцати лет, он в конце концов вернулся ко двору в чине юши.
Шесть наложниц и их дети в гареме Цзянь Хуа в итоге тоже оказались втянуты в политические бури при дворе. Среди них была пара — мать и сын, — которые находились совершенно в стороне от центра власти и не привлекали никакого внимания.
В тот день Ван Цзи, подойдя к дворцу Сянцзин, сначала услышал пронзительный голос женщины, а следом за ним появился маленький ребёнок.
— Убирайся с моих глаз!
От этого режущего слух визга и яростного столкновения дитя сжалось и задрожало.
Шестая наложница обладала молодым и властным характером: стоило чему-то пойти не так, как она впадала в ярость, словно неразумная сяогунян. Её презирали из-за низкого происхождения — она была бывшей куртизанкой, и, не имея никакой опоры, она отчаянно стремилась возвыситься. Её нрав был крайне переменчивым, и весь свой гнев она вымещала на сыне. Ван Цзи, не выдержав этого зрелища, решил вмешаться, чем несказанно её удивил.
— Ван… — прошептала она. Ван Цзи, глядя на румянец на её лице, понял, что она, должно быть, приняла его за Цзянь Хуа. Хотя сам он считал, что ни капли не похож на того Цзянь Хуа, окружающие порой их путали. Лицо шестой наложницы тут же приняло разочарованное выражение, и она громко закричала на него:
— Что здесь забыл этот разорившийся аристократ, которому ван сохранил жизнь и который теперь бесстыдно мозолит всем глаза? Какая дерзость! — Этот пронзительный крик напоминал яростный лай маленькой собачонки — её единственный и хрупкий щит, защищавший молодую и беззащитную женщину.
Если присмотреться, шестая наложница была очень красивой сяогунян. «Хоть она и красавица, но как же её жаль. Она терзается из-за того, что не может получить, но всё равно продолжает гнаться за этим», — подумал Ван Цзи.
После столь меткого замечания Ван Цзи шестая наложница молча отвернулась, её лицо залила краска.
— Почему вы бьёте ребёнка?
— Мой оберег… Он размахивал им, размахивал, и тот упал в пруд.
Она оказалась на удивление прямолинейной. Судя по всему, она была гунян, которая любила Цзянь Хуа слишком искренне и простодушно. В отличие от других наложниц, она не использовала своего ребёнка как залог для обретения богатства и славы, а всей душой желала лишь любви Цзянь Хуа. Её неудовлетворённость мог восполнить только Цзянь Хуа как мужчина. Поэтому позже, когда её сын взошёл на трон и довёл до смерти Юй Шуня, Ван Цзи лишь вздыхал.
— Оберег?
Ван Цзи обернулся и посмотрел на сжавшегося малыша: в его крошечной ручке действительно была зажата красивая лента цвета глицинии. Лента порвалась и была вся в грязных отпечатках пальцев. Ван Цзи это удивило. Ходили слухи, что шестая наложница любит роскошь, а она, оказывается, так дорожит этим старым и грязным оберегом.
— Он и раньше его так дёргал… Вот он и порвался, а я только-только пришила новую ленту, и тут же… — Шестая наложница надула губы и серьёзно посмотрела на ленту. Хоть это и удивило Ван Цзи, со стороны она выглядела довольно мило.
— Я на са… на самом деле я вовсе не сяоцзе из знатного рода! Я через всё прошла!
— Прошу прощения, если расстроил вас. Я ведь разорившийся аристократ и сам чищу себе батат…
Ван Цзи поднял на руки заливающегося плачем малыша и выловил оберег. На ощупь ткань была совсем не элитной, словно её оторвали от рукава грубой верхней одежды. Несмотря на грязь, было видно, что изначально она была алой, с милым узором из маленьких хризантем — такая ткань обычно шла на одежду простых девочек.
— Вы сами чистите батат? Вы же из того самого великого рода Цзы?
— Верно. А ещё я очень люблю перелётную саранчу. Она прыгает быстро, я догоняю её, жарю, посыпаю солью и ем.
Услышав это, женщина, словно вспомнив своё горькое прошлое, недовольно отвернулась. Только что она сухо и натянуто посмеивалась над Ван Цзи, а в следующий миг уже разрыдалась. Это не был плач знатной дамы — так плачет обычная девушка. Она крепко прижала к себе возвращённый Ван Цзи грязный оберег и плакала о своей скуке, об одиночестве и о жизни, в которой нет пути назад.
— Не заставляй меня вспоминать об этих мерзостях. Я уже… я уже решила никогда не возвращаться к прежнему.
В свои подростковые годы она уже была лучшей куртизанкой Гуйяна, обладавшей воспетой всеми красотой и воспитанием; чиновник, заметивший её, устроил её в гарем. Никто не знал о её прошлом, возможно, она всегда была одинока и не имела ни души за спиной.
Нет, она не была одна. Дитя на руках у Ван Цзи, увидев, что мать плачет, тоже громко разрыдалось. Ван Цзи вытер ему слёзы и собрался передать ребёнка шестой наложнице. Плач всё ещё слышался, но всхлипы прекратились.
«И я, и она — мы оба в мире, где не видно пути впереди», — подумал Ван Цзи. Большие глаза малыша были полны слёз; всхлипывая, он пристально смотрел на мать.
Шестая наложница хранила молчание, её лицо было лишено эмоций. Спустя мгновение она медленно протянула свои тонкие руки, казавшиеся такими хрупкими, что могли сломаться от любого прикосновения.
— Генерал Ван Цзи, мой диди здесь?
Снаружи раздался мягкий голос. Ван Цзи обернулся: там стоял второй гунцзы — Цинъюань. В то же мгновение в глазах шестой наложницы вновь пробудилось болезненное упрямство. Словно ёж, облачившийся в доспехи, она злобно уставилась на Цинъюань-гунцзы; её руки, которые она только что протянула, резко отдёрнулись назад, и на дрожащих ногах она тут же развернулась и ушла, оставив дитя на руках у Ван Цзи.
— Я доставил вам хлопот, простите, генерал Ван Цзи… Мне всё ещё трудно ладить с шестой наложницей…
Цинъюань состроил крайне озадаченную мину, его вежливая улыбка, подобная маске куклы, была безупречна. Когда Ван Цзи пристально посмотрел на него, Цинъюань отвёл взгляд. Цинъюань прекрасно понимал, что сближение с ним не сулит никакой выгоды, но всякий раз, когда он изредка наведывался во дворец, он почему-то ловил на себе пронзительный взгляд.
— Это предварительное расследование для инспекции гарема?.. Вас скоро назначат на пост юши дафу, поздравляю, поздравляю.
Эти притворно-любезные слова звучали как нечто заранее просчитанное. Малыш на руках смотрел вслед ушедшей матери, всё ещё крепко сжимая в руке оборванную ленту цвета глицинии. Ван Цзи вздохнул и молча вернул диди Цинъюаню.
Из-за того, что они прекрасно понимали жестокость этого мира, они ни в чём не уступали тому, во что верили, и, едва завидев врага, стремились полностью его устранить. Фальшивая улыбка Цинъюаня и колючесть шестой наложницы на самом деле были одним и тем же — это были щиты для самозащиты, характерные для тех, кто вынужден сражаться в одиночку. Но…
— Генерал Ван Цзи… Большое спасибо за то, что помогли Лю Хуэю.
Эти слова действительно шли от самого сердца. Забота и чувства Циньюань-гунцзы к своему самому младшему брату были искренними; он не мог спокойно смотреть, как незрелая мать использует дитя в качестве оправдания. Ван Цзи вспомнил простодушие шестой наложницы, которая могла открыто плакать перед другими, и ту протянутую руку… Множество неизбежностей привели к тому, что всё постепенно начало отклоняться от нормы, словно зубья шестерёнок перестали попадать в пазы. Ван Цзи чувствовал, что настанет день, когда всё станет непоправимым.
Ван Цзи холодно кивнул и развернулся, намереваясь оставить Циньюань-гунцзы, который, казалось, хотел сказать что-то ещё, но вдруг почувствовал, как кто-то потянул его за край рукава.
Обернувшись, он увидел, что это самый младший гунцзы вцепился в его рукав и смотрит на него снизу вверх полными слёз глазами. Не проронив ни слова, он высвободил рукав и поспешно ушёл. Он чувствовал на своей спине взгляды двоих людей, но так и не обернулся.
С тех пор Ван Цзи старался по возможности не сталкиваться с гунцзы по делам службы. В то время в Хоугуне вокруг подрастающих шести гунцзы и их матерей-наложниц аристократы и чиновники начали формировать клики и группировки.
Дни шли один за другим, и тайная борьба, пустившая корни в Хоугуне, становилась всё ожесточённее.
— Это кровь тех, кто, полюбив кого-то одного, теряет голову от любви… Тот ребёнок слишком похож на Цзянь Хуа… — так когда-то говорил Лин-ван. Ван Цзи же казалось, что он похож и на отца, и на мать.
— Шестая наложница… В те времена Ван Цзи-дажэнь был весьма неприятным человеком… — в чашке, которую протянул Янь Шу, был не чай, а просто кипяток. Ван Цзи отхлебнул горячей воды, вспоминая политическую борьбу, развернувшуюся тогда вокруг Хоугуна. Для него всё это было лишь пустяками. В тринадцать лет, когда он впервые оказался на поле боя, его отец и старшие братья погибли все до единого. Тогдашний неумный правитель и придворная знать, недовольные тем, что слава семьи Ван росла благодаря его доблести в сражениях, отправили его на верную смерть в битву, где не было шансов на победу. Он сражался за двор против демонического господина Цзяньхуа, но вызвал лишь зависть при дворе, и в итоге его отряд был уничтожен своими же. По сравнению с этим нынешние события должны были казаться лишь милыми забавами, однако тогда Ван Цзи без всякой причины испытывал к ним отвращение.
Внезапно в углу комнаты он заметил что-то слабо мерцающее. Это были Пурпурное облачение и меч Мо-е. Когда Ван Цзи впервые отправился на войну, его отец был оддет в Пурпурное облачение, а старший брат держал Мо-е, и они мчались на выручку в тот безнадёжный бой. Врагом, истребившим весь его род до последнего человека, был демонический господин Цзяньхуа. И он же был тем, кто пощадил лишь одного тринадцатилетнего Ван Цзи.
— На самом деле я злился вовсе не на двор и аристократов. Нет, хуже всего то, что я злился безо всякой на то причины.
— Я понимаю. Вы ведь злились на вана Цзяньхуа, который ничего не предпринимал? Я тоже его терпеть не могу. Обычно на лице Ван Цзи-дажэнь застывала усталость и разочарование, но стоило вам встретить вана Цзяньхуа, как вы тут же оживали… Так было всегда, с давних пор. Даже после ссылки вы в гневе рвались обратно в столицу… — Янь Шу полагал, что и усыновление Юй Шуня и Хуан И тоже стало следствием помех со стороны вана Цзяньхуа.
Янь Шу забрал чашку. Снова раздался звук льющегося кипятка. Нынешний Ван Цзи отличался от прежнего. Даже лишившись власти, он по-прежнему ничего не предпринимал, лишь безмятежно попивал горячую воду.
— Ты ведь не тот человек, который удовлетворится лишь возможностью влачить существование! Почему? Жив ли ты вообще сейчас? — так сердито отчитывала Хуйцзе Ван Цзи, когда тот только начал вести жизнь отшельника.
Прежняя страсть, которая была отличительной чертой Ван Цзи, в какой-то момент внезапно испарилась. Хотя он всё ещё наставлял младших и выполнял чьи-то просьбы, Хуйцзе заметила это. Нынешний Ван Цзи был подобен пустой оболочке, лишившейся души. Несмотря на внешнее сходство с прежним собой, это был не настоящий Ван Цзи. За те восемь лет, что прошли после смерти Юй Шуня, Ван Цзи стал ничем не отличим от старика, доживающего свой век.
— Ради чего мы живём? — в тот холодный зимний день, когда умерла шестая наложница, Ван Цзи задал этот же вопрос вану Цзяньхуа. Кстати говоря… Содержание того последнего письма, присланного шестой наложницей, до сих пор
Янь Шу снова протянул чашку, но когда Ван Цзи, погружённый в свои мысли, собрался отхлебнуть, Янь Шу
— Ван Цзи-дажэнь, не пейте просто воду. Эта вода нужна, чтобы запить лекарство… — глядя на протянутый бумажный свёрток с порошком, Ван Цзи мог лишь с горькой усмешкой молча выпить его.
Судя по событиям того времени, Ван Цзи уже предчувствовал смерть шестой наложницы. Он намеревался раскинуть невод, чтобы поймать убийцу, но как раз в это время от шестой наложницы пришло тайное послание.
Хотя в письме не говорилось прямо, чувствовалось, что она всё ещё помнит его. К тому времени даже служанки начали её сторониться, и ходили слухи, будто она лишилась рассудка. Однако, судя по строкам письма, ни о каком безумии не могло быть и речи: и почерк, и слог были безупречны и в высшей степени учтивы. В конце она написала, что хочет поговорить о чём-то подробно, и на этом письмо обрывалось.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
