— Убей его… — в тот миг Ван Цзи, чьи мысли окончательно спутались, подумал, что в таком состоянии этому человеку лучше умереть.
Если кто-то увидит его в столь жалком виде, лучше уж сразу в могилу. — А-а… ты хочешь умереть?..
— Глупец…
Пальцы Ван Цзи всё ещё вцеплялись в нижнее платье; Цзянь Хуа слегка повёл рукой, желая стряхнуть их. От этого простого движения Ван Цзи отдёрнул руку, словно от ожога. В памяти воскресло воспоминание о первом сражении: его тогда лишь слегка толкнули, но он отлетел прочь. Онемевшие чувства мгновенно вернулись; лишь сейчас он осознал, как легко коснулся его ведущей руки.
Ван Цзянь Хуа подпёр голову рукой, выглядя подавленным, но на его лице играла приторная улыбка.
— Наложниц, гунцзы, всех приспешников клана — казнить. Причастных чиновников, аристократов — схватить до единого.
Цзянь Хуа нисколько не изменился со времени своего первого сражения: он всё так же невозмутимо ступал по хрустящим костям, с той же зловещей улыбкой, от которой по спине пробегал холодок.
— Каждому отрубить голову, никого не щадить. Просьбы о помиловании игнорировать.
Этот безапелляционный приказ слышал лишь главный цензор Ван Цзи. Он пристально смотрел на правителя. На самом деле, Ван Цзи и без того собирался поступить именно так, вернувшись на пост главного цензора — покончить со всеми одним махом, но он ещё не решил, стоит ли убивать абсолютно всех. Его помыслы были с лёгкостью озвучены этим человеком. Словно всё вернулось на круги своя.
— Мог и не говорить, я именно с таким намерением и возвращался. Однако перебить всех до единого — это всё же…
— Ван Цзи? — казалось, в одном этом имени заключалась вся власть Цзянь Хуа над ним.
В глубине души Ван Цзи закипало некое давно забытое чувство. Тот пыл, с которым он когда-то бежал из столицы. Страсть, горевшая в самых кончиках пальцев, вела его вперёд. Гнев, непокорность. Вражда.
Этот человек был тем, кого Ван Цзи преследовал всю жизнь, кого жаждал одолеть всем сердцем. Перед ним не имели значения ни унижения, ни бесчисленные поражения, ни позор от того, что ему сохранили жизнь — всё это исчезало, пока оставался шанс на месть. Он был смыслом всей его жизни. Тем самым пламенем, что вечно горело в груди Ван Цзи.
Цзянь Хуа пробормотал, словно напевая: — Я — ван. Склонитесь передо мной, повинуйтесь мне. А потому — убейте всех, не оставляя ни души. — Затем он взглянул в лицо Ван Цзи и почему-то прыснул со смеху.
Даже ван не знал точной даты смерти своего отца.
Сяньдуншэн установило день, который стал официальной датой поминовения, но никто не ведал, когда именно скончался прежний ван. Возможно, Юйю знал это, но теперь, верно, не осталось никого, кто мог бы сказать наверняка. Впрочем, отец всегда был слишком далёк, и у вана не возникало особого желания разузнать о нём побольше.
Подготовкой обрядов занималось Сяньдуншэн, так что вану нужно было лишь почтить их своим присутствием. После этого он направился к маленькому храму Юй Шуня.
Теперь, когда вану хотелось побыть в одиночестве и поразмыслить, он всё чаще выбирал этот храм, а не книгохранилище.
Ван погрузился в раздумья. С того дня, как они с Ли Ином ели яблоки, ван, кажется, начал вспоминать события той снежной ночи.
«Сегодня же я покину этот замок. Вероятно, мы долго не увидимся». С тех пор прошло десять лет, и Ван Цзи, внезапно исчезнувший тогда, действительно вернулся, в точности исполнив своё обещание. У этого наверняка была причина. Странно, что ван осознал столь очевидную вещь лишь сейчас.
«Я пришёл сюда ради того, что ненавижу. Я ненавижу твоего отца», — сказал когда-то Ван Цзи.
Значит, на самом деле Ван Цзи смотрел и преследовал вовсе не его самого, а ту длинную чёрную тень, что тянулась за его спиной.
Но отца больше нет. Даже если пройдёт ещё десять лет, ничего не изменится.
— Дедушка больше не вернётся, — сказал Ли Ин.
Сколько ни жди, сколько ни рассылай указы и гонцов, причин для возвращения Ван Цзи почти не осталось.
Несмотря на «Десять заповедей Чжэн-цзюня», он всё же взял Ли Ина на воспитание. Из-за этого ван где-то в глубине души верил, что Ван Цзи когда-нибудь вернётся. У него не было доказательств, но он был в этом твёрдо убеждён.
Раздался скрип, у входа послышались шаги. Точно такие же, как те, что он слышал восемь лет назад. «Наконец-то вернулся», — с облегчением подумал ван.
— Ли Ин…
Обернувшись, ван всё понял, и его накрыло разочарование. Ли Ин увидел на лице вана страдание — тот был похож на утопающего, который тянет руку за помощью, но заперт на самом глубоком дне.
Ли Ин хотел спросить: «Вы в порядке?», но передумал. Ведь ответом всё равно было бы: «Всё хорошо».
— Господин Хуйцзе вернулся. Для него подготовили время, он ждёт в Четырехугольной беседке…
— Да. Хорошо.
— Можно мне пойти с вами? Случаи увидеться с господином Хуйцзе выпадают нечасто… — наполовину это было правдой, наполовину же он просто беспокоился о ване. Неизвестно, понял ли это ван, но он лишь слегка улыбнулся и сказал: — Как хочешь.
Ван и Ли Ин вышли из храма и направились к Четырехугольной беседке в углу внутреннего двора.
По пути Ли Ин зашёл в свою комнату и вышел, прижимая к боку цинь.
— Ты всё ещё… иногда… играешь на цине? — прямо спросил ван. Ли Ин лишь мельком взглянул на него.
Ли Ин и ван учились играть вместе. Хотя ван никогда не пропускал уроков, казалось, что у него совсем нет рвения; удивительным образом его навыки оставались на прискорбно низком уровне. Ли Ин же, напротив, делал заметные успехи. Ли Ину почему-то казалось, что ван садился рядом лишь для того, чтобы послушать его игру. Подобные мысли начали посещать его в последние несколько лет.
Разумеется, последний вопрос относился не к Ли Ину… он спрашивал, играет ли всё ещё его дедушка.
— Иногда он играл для меня. Но… в последние годы почти перестал.
— Иногда, значит… это хорошо… А я вот уже очень давно не слышал его игры. — Ли Ин вспомнил, что ван уже говорил нечто подобное недавно. Но с тех пор ван больше ни о чём не спрашивал.
В этот миг Ли Ин внезапно вспомнил случай, произошедший несколько лет назад. Ван заговорил о том, что при дворе есть кто-то ещё — это была странная история. Окружающие лишь рассмеялись, и, видя их полные сомнения взгляды, ван замолчал. Он выглядел так, словно не желал, чтобы важные для него вещи так легко отрицали, и, чтобы уберечь их от ран, спрятал глубоко в сердце.
На самом деле, хоть ван и не обращал внимания на пересуды окружающих, его дед, как и тот «кто-то», принадлежал к категории вещей весьма странных. Будучи ваном, не следовало упоминать о подобном. Его дед принадлежал прошлому, это были лишь дела давно минувших дней, не заслуживающие упоминания.
Поэтому, хоть они и не обсуждали это вслух, наедине с ваном Ли Ину было спокойнее. Ван расчистил беседку от опавших листьев и зажёг светильники один за другим. В тот же миг беседка, будто вынырнув из темноты, озарилась светом. Ли Ин прищурился.
Даже смутно ощущая, что ван надеялся и ждал вовсе не звуков игры Ли Ина, юноша, притворившись, будто ничего не замечает, принялся настраивать струны. В конце концов, это было единственное, что он мог для него сделать.
Ли Ин внезапно вспомнил то пугающее выражение лица, которое только что было у короля; казалось, с годами сердце покрывается всё более глубокими шрамами. Теряя одно за другим, изначально целостный мир становился всё более ущербным. Человек становится отрешённым, отчаянно пытается заполнить пустоту чем-то подручным, превращаясь в подобие живого мертвеца, но при этом сохраняет перед окружающими невозмутимый вид.
В этом и заключается так называемое взросление. В этом и заключается жизнь. Так и выглядит принятие реальности.
Ли Ин вдруг вспомнил о дедушке. Хотя тот и шёл по жизни с беззаботным видом, в прошлом, вероятно, он ступал по тому же пути с таким же выражением лица, как и король.
Король шёл по параллельной линии, которая, казалось, нигде не пересекалась с путями его приближённых. Возможно, впереди лежала та же дорога, по которой прошли дедушка и Юй Шунь; кто знает.
Король бросил взгляд на Ли Ина и спросил:
— Ли Ин, кажется ли тебе странным нынешний я? Видно ли, что во мне что-то изменилось?..
Он не умеет лгать — это король чувствовал интуитивно. Стоит солгать, и что-то безвозвратно разрушится. Ли Ин с давних пор прекрасно понимал мысли по-детски непосредственного короля. Но теперь всё стало иначе: король обрёл умение не выставлять свои чувства напоказ. Ли Ин больше не понимал, что у короля на душе.
Уставившись в эти полные одиночества глаза, он произнёс:
— Не знаю. Чувствую, что перемены есть. Однако я ведь раньше читал тебе долгие нравоучения о том, что король должен взирать на всё, даже на то, что ему ненавистно. В последнее время я почему-то часто вспоминаю былое.
Порой от короля исходила опасная аура, и он действительно выглядел одиноким. Он и в самом деле дорожил своими приближёнными. Подобно тому как в мире существуют день и ночь, каждая из этих сторон была истинным обличьем короля. Он уже не был тем королём, который ненавидел дедушку и пытался ото всех сбежать.
В короле, сделавшем шаг в каком-то направлении, что-то менялось.
— Но нынешний ты мне нравишься больше прежнего. Не останавливайся, продолжай искать то, чего тебе недостаёт. Нечто такое, чем обладали господин дедушка и господин Юй Шунь… Звучит, пожалуй, странно… но мне кажется, что ты становишься самим собой.
Он всё ещё сжимал в руках какой-то неведомый Ли Ину короб. Порой он отводил взгляд, но всё равно следовал по стопам Юй Шуня и Ван Цзи, отчаянно латая израненное сердце и волоча за собой тяжёлую ношу, направляясь куда-то вдаль.
Нашёл ли дедушка то, что искал? Король, желая спросить об этом дедушку, наверняка имел в виду нечто подобное.
— Я думаю о том, как было бы хорошо, если бы ты когда-нибудь нашёл то, что ищешь.
В этот миг король походил на бездушную куклу. На иного, тёмного правителя. Они долго, очень долго смотрели друг другу в глаза. Ли Ин не сбежал; он изо всех сил старался оставаться на месте и не отводить взора.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
