После похорон старушки из семьи Шань люди заметили в поведении вана крошечные, но важные изменения, и дело было не только в Хоуфэй. На первый взгляд ничего не изменилось. Срезание зимних цветов, загруженность государственными делами и обыденность серых будней сменяли друг друга. Хотя девочке и дали имя, никто так и не видел, чтобы ван брал гунчжу на руки.
Однако трое его самых близких людей заметили: мрачная дымка, вечно окутывавшая вана, неведомо когда рассеялась. Последние оковы, преграждавшие путь к его сердцу, в конце концов бесшумно спали. Все запретные прежде уголки его души открылись, и всю свою любовь он отдавал Хоуфэй. Это чем-то напоминало времена их первой встречи, но всё же всё было совсем иначе — теперь, глядя на них, люди чувствовали себя счастливыми.
Хоуфэй пела каждый день. Тихо и нежно — колыбельные и другие песни, которые знала.
Но близкие всё равно чувствовали, что угрюмость и тревога вана не исчезли полностью, а лишь затаились в самой глубине его души. Возможно, для него тревога, напротив, росла со вре…
Хотя никто ничего не говорил, с каждым прожитым днём Хоуфэй не только не восстанавливала силы, но, напротив, угасала. Ей становилось всё труднее подниматься с постели, лицо её становилось всё белее, почти прозрачным, а сама она сильно исхудала.
Неизменными оставались лишь две вещи: её тихие колыбельные и лицо, сиявшее улыбкой, подобной цветку.
Молодые чиновники и важные сановники, постояв немного перед её покоями, оставляли цветы или подарки и тихо уходили. Лишь старые друзья, прибывшие из дальних назначений, заходили внутрь навестить Хоуфэй и гунчжу. Так тянулись спокойные дни.
Последние слова Хоуфэй слышал только ван. Словно дожидаясь его прихода, она, пребывавшая в забытьи, вдруг открыла глаза.
На её лице заиграла всё та же неизменная улыбка.
Непрекращающийся снегопад, казалось, в этот миг внезапно замер.
— Похоже, то недолгое время подошло к концу, — прошептала она. На последнем издыхании она произнесла:
— …Послушай, Лю Хуэй. Скоро… снова… настанет пора цветения сакуры…
…Хоуфэй не увидела сезона цветения сакуры. В самом конце зимы она тихо перестала дышать.
— Ей было тридцать лет. Со дня рождения дочери не прошло и двух месяцев. В день, когда валил густой снег.
— Посреди ночи.
Ребёнок плакал навзрыд, словно охваченный жаром. Кормилица и нюйгуань, не находя себе места, пытались покормить её или успокоить всеми возможными способами, но она продолжала кричать.
Она затихала лишь от усталости, и никто не знал, что делать. Одетый в траурные одежды ван стремительно вошёл внутрь. В ночной темноте его лица не было видно, он казался лишь отделившейся тенью.
Ван украдкой взглянул в колыбель, а затем выставил всех нюйгуань, которые уже приготовились к выговору.
Без его дозволения никто не смел приближаться к этой комнате. Кормилица и нюйгуань были в замешательстве. Никто не видел, чтобы ван прежде качал гунчжу, он наверняка не знал, как за ней ухаживать. Но противиться приказу они не могли. Напоследок они подготовили тёплое молоко или рисовый отвар и вкратце объяснили вану, что делать.
Неизвестно, слушал ли их ван; казалось, он ничего не понимает, а на его лице застыло бесстрастие.
Нюйгуань охватило беспокойство. Не за плачущее дитя, а из-за холодного профиля вана, который приказал всем уйти, словно искал тень покойной Хоуфэй. Но после повторного приказа они, наконец, удалились.
…И тогда в покоях остались лишь не умолкающий ни на миг младенец и похожий на тень ван.
Ван просто стоял в тёмном углу, скрестив руки на груди, и даже не приближался к колыбели.
Он стоял там, упрямо не двигаясь. Оглядывался по сторонам, словно надеясь увидеть тень Хоуфэй, которая всегда подходила к нему с улыбкой. Но Хоуфэй больше не было. Её больше не существовало в этом мире.
Слышен был лишь плач младенца. Она плакала так долго, что даже застывший ван опомнился.
Поскольку плач не прекращался, он невольно шагнул в ту сторону. Иначе нюйгуань так и не смогли бы уснуть.
— Я тоже… долго плакал. Многие, многие годы я провёл в слезах. Не потому, что потерял что-то ненужное, а потому, что глубоко любил. — Внезапно ван посмотрел на колыбель. Он плакал долго.
— Потому что глубоко любил.
Впервые он подошёл к колыбели. Шаг за шагом, подобно тени.
В неверном свете ламп лицо плачущего младенца уже стало неузнаваемым.
Он попытался поднести к её губам смоченную в тёплом молоке хлопковую ткань, но девочке это не понравилось, она выплюнула её и закричала ещё сильнее. Он попытался, как Хоуфэй, вытереть ей личико, но она всё равно продолжала плакать. — Потому что, потеряв, проводишь дни в слезах. Эту дочь любили многие, ей оставили в наследство многое. Потому что не было ничего…
Как и ван, она в одиночестве плакала в этой тихой комнате. Она потеряла…
И это не дочь отняла её. Как и ван, дочь тоже потеряла её. Вот так, всё было до боли просто — она её лишилась. Ту самую, единственную и важную. Вот почему она не переставала плакать.
Та, кого Хоуфэй глубоко любила, и та, кто тоже глубоко любил её. Та, кого ван любил всем сердцем, и та, кто любила его.
— Если у тебя есть что-то дорогое, крепко обними её. Лишь бы она улыбалась. Как можно чаще зови её по имени. И тогда, сколько бы ты ни терял, всегда останется то, что невозможно отнять…
Самое важное, что выпало из шкатулки сокровищ. То, что не потеряется и что нельзя отнять? Что же это на самом деле?
— Всё хорошо. Всё в порядке. Мой ван… Пожалуйста, обязательно помните меня. — Пожалуйста, обязательно иди вперёд. Не бойся. Вот так, улыбаясь, ушёл господин Юй Шунь.
— Похолодало. Вставай… — Ван Цзи, который продолжал идти куда-то, хотя и постоянно что-то терял.
— Всё хорошо. Я не умру. Ни за что. — Хоуфэй, которая весь этот год повторяла это вану.
Ван впервые протянул руки к дочери, которой прежде даже не помогал перевернуться.
О чудо, плач младенца стих. Словно что-то ища, она отталкивала руки вана, сколько бы раз он ни пытался.
— Хоуфэй каждый день, каждый божий день прижималась к нему, словно кошка, и крепко хватала вана за руки.
Увидев его большой палец, она прильнула к нему, точь-в-точь как делала Хоуфэй. Плач мгновенно прекратился.
Ему показалось, будто рука Хоуфэй растворилась в ней.
«Всё хорошо. Я не умру. Ни за что». Смысл этих слов был в том…
Он взял её на руки. Прижал к своей груди, которую Хоуфэй обнимала каждый день, и стал нежно качать. Опомнившись, ван — который ни разу не пел — запел те колыбельные, что Хоуфэй напевала изо дня в день.
Её рука, ставшая частью дочери, её щёки, спина, грудь, колыбельные — её сердце.
Словно Хоуфэй была здесь, младенец крепко вцепился в него.
— Ну вот, я же говорила, что не умру, Лю Хуэй.
— … — Младенец, который, казалось, вот-вот успокоится, увидел вана, и её личико снова сморщилось.
— Не плачь… будь умницей.
На щёчки дочери одна за другой падали его слёзы. Кап-кап, кап-кап.
Они не прекращались.
Ван баюкал её и всё шептал, и шептал что-то сам себе.
— …Не плачь…
С этими словами король, напротив, сам разрыдался. Прижимая дочь к груди, он плакал, и лицо его исказилось от горя.
Жар её тела, казалось, понемногу растапливал застывшее сердце короля.
Уже невозможно было понять, к кому именно он обращался.
— Не плачь… — раз за разом шептал он. Оба они потеряли половину своего мира.
Прошло неизвестно сколько времени.
С негромким скрипом открылась дверь.
Король лишь отрешённо повернул голову. Появились три тени, к которым он уже успел привыкнуть.
И ночью, и днём, в течение этого года — нет, на самом деле всё это время — верные соратники всегда были рядом.
Глядя на троих пришедших за ним людей, король пролил последние слёзы. Он пришёл в себя, и ноги, которые, казалось, никуда больше не смогут идти, начали двигаться. Обнимая дочь, он нетвёрдой походкой вышел наружу.
Внезапно он вспомнил о Ван Цзи. В самом конце осени тот тоже тихо плакал, потеряв нечто бесконечно важное, но затем куда-то ушёл… Возможно, и за Ван Цзи кто-то придёт.
Король вытер слёзы и вместе с дочерью, покачиваясь, направился к тем троим.
Ведь небо уже посветлело. Пришло время подняться.
— Генерал Лань, когда вы вышли, он ведь уже перестал плакать? Лю Хуэй не из тех, кто оставит ребёнка рыдать в одиночестве… Он лучше любого другого понимает эти чувства. Одиночество сердца, боль утраты. То, что чувствует не перестающий плакать ребёнок. Лю Хуэй добрее всех, ведь он тот, кто обрёл силу, познав слабость.
Тот, кого я люблю, именно такой человек, — с улыбкой на лице произнесла наложница.
Снег соскальзывал с крыши, и звук его падения разносился в тишине. Небо было затянуто снежными тучами.
Сю Ли, превозмогая тяжесть в теле, поднялась с постели. Подперев голову рукой, она смотрела в окно, где, словно силуэты, кружились снежинки.
— …Снег всё никак не утихает.
Снег летел и летел, укрывая всё вокруг.
Рядом с ней были новорождённая дочь и Лю Хуэй. Пока Сю Ли восстанавливалась, он каждый день наблюдал за ней, поэтому Лю Хуэй уже знал, как ухаживать за малышкой. Сю Ли знала это: и как петь колыбельные, и как правильно держать дочь на руках.
Драгоценная шкатулка Сю Ли теперь была полна. В ней появилось новое сокровище — её дочь.
Самое важное она обрела ещё год назад и бережно хранила в этой шкатулке. Глядя на Лю Хуэй, она невольно улыбнулась.
Так, оберегая любимого человека, она будет жить и дальше. Пока не станет седой старушкой. Вместе с Лю Хуэй. Поэтому ей очень хотелось поскорее поправиться. Скоро наступит сезон цветения сакуры.
— …Весна всё ещё так далеко от меня, Сю Ли.
— Вовсе нет, она совсем близко. Скоро снег прекратится.
Я обязательно поправлюсь. Ведь я обещала, что всё будет хорошо. Я решила, что проживу долго.
Рядом с тобой.
Снег рано или поздно перестанет идти, и эта долгая зима закончится. Скоро снова наступит мой любимый сезон, когда расцветает сакура.
Сезон нашей первой встречи. Он скоро вернётся.
Заключительная глава. Ветер и цветы. Глава небожителей.
==========================
— Не плачь… — Услышав этот нежный голос, ворон, сидевший на сухой ветке, сочувственно закрыл глаза. Четвёртый вздох «конца» был удивительно тихим и ласковым.
— Его Величество… Я буду называть так только вас. Пожалуйста, обязательно продолжайте идти вперёд. Не бойтесь… — То было пышное цветение хиганбаны, предвещающее конец лета.
— Однако после беспроглядной тьмы всегда наступает рассвет. Прошу вас, поднимитесь, — прозвучал слабый голос травяной флейты среди зимы, не знавшей рассвета.
— Да, я убью вас, господин Ван Цзи, — это была лиса, всегда остававшаяся подле цветов, возвещающих приход весны.
Они пришли из разных мест, прожили разные жизни, но все одинаково безмолвно ушли. Ради чего же на самом деле живут люди?
Если попытаться дать имя этому чувству в сердце, подойдёт ли слово «любовь»? Сердце ворона наполнилось мягким теплом и лёгкой печалью, подобно осеннему закату, пока он молча провожал тех, кто исчезал из этого мира.
Там, куда достигал его взор, проходили похороны дочери Хун Сянь. Но ворон не стал смотреть дальше. С тоскливым вздохом он расправил крылья и взлетел с зимнего засохшего дерева в сумеречное небо. В полёте он вспомнил о Цзы Сянь, на которого иногда натыкался во время своих странствий.
Тот великий тоже покинул этот мир. Почему? Ворон не знал.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
