Розыскники трудились всю ночь, но так ничего и не добились. Повсеместные поиски продолжались три-четыре дня, однако человека с портрета наследного принца найти не удалось. Лишь один пьяница из веселого дома хвастался, будто видел его.
Когда же его расспросили подробнее, он лишь пробормотал спьяну, что видел этого человека во сне.
Почувствовав исходивший от мужчины запах перегара, розыскник выругался на невезение и вышвырнул его обратно домой.
Префект от этих забот едва не лишился последних волос. Найти человека в одночасье было невозможно, а отчитаться перед наследным принцем он не мог, поэтому ему оставалось лишь обратиться к Сун-гунцзы, чтобы деликатно разузнать о дате их возвращения в Цзинчэн.
Сун Хуайцин тоже был в ярости. Чжао Ши действовал слишком неосмотрительно, это было совершенно на него не похоже.
Погибла какая-то незначительная дочь наложницы из семьи Мин, так стоило ли из-за этого так поднимать щиты и копья*, заставляя сердца людей в Янчжоу трепетать от смятения?
*Поднимать щиты и копья (大动干戈, dà dòng gān gē) — устраивать большой шум, начинать серьёзные действия или ссору.
Стоило Сун Хуайцину вспомнить лицо Минчжу, чья красота лица подобна цветку, а облик — красе целого государства, как ему хотелось лишь холодно усмехаться. Пока она была жива, то вечно создавала проблемы, а теперь и после смерти её мрачная душа никак не рассеется. Истинное бедствие.
Если Чжао Ши что-то решал, изменить это было нелегко. Префект, узнав, что наследный принц лишь на основании кошелька с лотосовым узором заключил, будто его сбежавшая любимая наложница находится в Янчжоу, пребывал в смятении.
Он, собравшись с духом, попытался окатить наследного принца холодной водой:
— Ваше Высочество, кошельки такого фасона продаются на каждом шагу.
Сказав это, он поднял глаза на мужчину, стоявшего под навесом галереи. Тот был статен, словно нефрит, чёрные волосы рассыпались по худощавой спине. Утренний туман окутывал его влагой. В уголках глаз и бровей читалось спокойствие и мягкость, но на деле от них веяло ледяной стужей. Взгляд его был безучастно устремлён вперёд. Он произнёс:
— Это не так.
Префект неожиданно разглядел на лице наследного принца тень печали, а его охрипший голос звучал невыносимо горько.
— Моя фужэнь и младшая дочь носят такие же кошельки, из шёлковой парчи с лотосовым узором. Если вы не верите, я могу принести их и показать вам.
Лотосовый узор был обычным делом для Цзяннани, а кошельки из парчи считались местной особенностью.
Мать Минчжу была родом из Янчжоу, и своему мастерству шитья Минчжу училась у неё, так что её стиль, естественно, походил на здешний.
Префект не обладал такой проницательностью, как Чжао Ши. На его взгляд, если положить несколько таких кошельков рядом, в них действительно не было никакой разницы.
— Я не стану смотреть, — спустя долгое время тихо промолвил Чжао Ши. — Ступай.
— Слушаюсь.
Три дня спустя Чжао Ши по-прежнему ничего не нашёл в Янчжоу. На этом этапе даже Сун Хуайцин не мог оставаться в стороне и безучастно наблюдать. Он был человеком язвительным и в гневе не стеснялся в выражениях. Назвав своего бяогэ по имени, он добавил:
— Разве ты не возишь с собой шкатулку с прахом этой женщины? Почему же ты всё ещё думаешь, что она жива?
Эти слова были не иголкой, а скорее наточенным клинком, который вонзился прямо в его сердце.
Пальцы Чжао Ши в рукаве дёрнулись, он потерял силы даже на то, чтобы сжать их. Слова «она не умерла» застряли в горле, и он не мог издать ни звука.
Он плотно сомкнул губы и промолчал.
Будучи его бяогэ, Сун Хуайцин ничуть его не боялся и не щадил его чувств:
— По-моему, сяоцзе из семьи Гу куда лучше неё: нежная, милая, молодая, красивая, благовоспитанная и послушная. Чем ты ещё недоволен? К тому же, одарив милостью новую фаворитку, можно забыть о старой привязанности.
Хранить верность лишь одной — верх глупости. На заднем дворе должно быть соперничество сотни цветов в красоте1. Наблюдать за тем, как они бьются друг с другом не на жизнь, а на смерть — вот в чём интерес.
— Мои дела не тебе указывать, — бросил ледяную фразу Чжао Ши и отвернулся.
Поездка Чжао Ши в Янчжоу затянулась. Находясь в Цзинчэне, Сун Луань не выдержала и отправила ему письмо с вопросом, когда он вернётся. Из резиденции наследного принца также приходили вести. В письме говорилось лишь о том, что дерево в заднем саду поразили вредители, и спрашивалось, нужно ли пересадить его или заменить новыми ветвями.
Только прочитав это письмо, Чжао Ши выехал из Янчжоу обратно в Цзинчэн. К моменту его прибытия уже наступило предзимье, и чем дальше на север, тем холоднее становилось.
Все в поместье ждали скорейшего возвращения наследного принца. Сгоревший двор Минчжу был заново отстроен, и даже внутреннее убранство восстановили в прежнем виде.
Чжао Ши велел тщательно оберегать то дерево в заднем саду. Слуги присматривали за ним с величайшей осторожностью, ценя это дерево больше собственных детей, но как бы они ни старались, оно всё равно увядало. Ветви сохли, а корни начали гнить. Никто не осмеливался сообщить об этом наследному принцу.
Чжао Синь продолжала бунтовать, каждый день играя с Вэй Лю в кошки-мышки. Она была пойманной мышью: куда бы она ни пошла, Вэй Лю настигал её, отчего она злилась ещё сильнее.
Она и Чжао Ши действительно были братом и сестрой, оба обладали одинаково упрямым нравом.
Чжао Синь твёрдо решила даровать Минчжу место, где осядет пыль. Поскольку брат не позволял ей искать в храмах высоких монахов для проведения обрядов упокоения, она велела найти благодатное с точки зрения фэншуй место, чтобы построить там кенотаф.
Но в деле захоронения у иероглифа «восемь» ещё не было и первой черты.
Благодатное место было оцеплено людьми, которых привёл Вэй Лю.
Чжао Синь снова разрыдалась от гнева. Она никак не могла понять, почему её брат столь жесток, что готов так попирать память об умершем человеке. Это было верхом хладнокровия.
Чжао Синь устроила погром в резиденции наследного принца, а Чжао Ши безучастно смотрел, как она крушит вещи:
— Пусть бьёт.
Это не только не уняло гнев Чжао Синь, но и заставило пламя в её груди полыхать ещё сильнее. Она разгромила все комнаты, в которые смогла войти, и, наконец, яростно ворвалась в его кабинет. Пожалев старинные драгоценности на полках, она просто смела на пол все книги со стеллажей.
В небольшой нише за письменным столом стоял чёрный сандаловый ковчег. Чжао Синь долго смотрела на него. Поднявшись с пола в растрёпанной одежде, она поправила спутавшиеся волосы и протянула руку. Но стоило ей коснуться ковчега…
— Не трогай! — резкий, властный голос заставил её вздрогнуть.
Но Чжао Синь не только не отступила, а, напротив, схватила невзрачную шкатулку. Обернувшись, она увидела мертвенную бледность на лице брата и нескрываемое напряжение в его глазах. Она возликовала, поняв, что наконец нашла его уязвимое место, и, высоко подняв ковчег, пригрозила:
— Ты запретишь Вэй Лю следовать за мной!
— Поставь коробку, — хрипло произнёс Чжао Ши, его глаза налились кровью.
Разве могла Чжао Синь послушаться его в такой момент?
— Сначала пообещай мне!
Чжао Ши закрыл глаза, его голос звучал бессильно:
— Хорошо.
— И не смей меня обманывать!
— Не стану.
Чжао Синь колебалась мгновение, решив пока поверить, что брат не нарушит слова. Она уже собиралась поставить ковчег на место, но шкатулка оказалась слишком тяжёлой. За то время, пока она её держала, её тонкие руки затекли, и ковчег случайно выскользнул из её ладоней, рухнув на пол.
Зрачки Чжао Ши резко сузились. Он бросился вперёд, но опоздал. На его глазах ковчег с её прахом с силой ударился оземь, и всё серое содержимое высыпалось наружу.
Мужчина бежал слишком быстро. Его колени ударились о пол, и он упал на них.
Чжао Синь, заметив в его глазах проблески пугающего безумия, не посмела даже помочь брату подняться и, заикаясь, спросила:
— Гэгэ, что с тобой?
Чжао Ши стоял на коленях, низко склонившись. Его руки мёртвой хваткой вцепились в пол, а на кончиках пальцев вздулись пугающие кровавые пузыри.
- Соперничество сотни цветов в красоте (百花争艳, bǎi huā zhēng yàn) — образное описание множества красивых женщин, соревнующихся друг с другом. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
