Едва наступила ранняя весна, ночами всё ещё стоял лютый мороз. Порывистый холодный ветер, бивший в лицо, пробирал до костей.
Минчжу попросила у служанки плащ, плотно укутала в него дочь и, крепко прижимая к груди, принесла домой.
Сяогунян сладко спала, её щёчки разрумянились, а сама она источала нежный сладкий аромат.
Минчжу осторожно уложила её на кровать, внимательно осмотрела её тело и, не обнаружив видимых ран, окончательно успокоилась.
Минчжу прошиб холодный пот. Нижняя рубашка, промокшая от пота, плотно липла к коже, отчего она внезапно почувствовала озноб.
Она обернулась и увидела скованную Хунлин, которая не смела подойти. Вздохнув, Минчжу не смогла сказать ей ни единого резкого слова:
— В следующий раз ни в коем случае нельзя быть такой неосмотрительной.
Хунлин за день едва не умерла от страха, и теперь, вспоминая об этом, была готова разрыдаться. Обычно беспечная, сейчас она лишь что-то мямлила, не зная, что ответить, и густо покраснела от стыда:
— Я больше никогда не посмею выходить с ней на улицу одна.
— Ты тоже устала за день, присядь, отдохни немного.
Хунлин послушно села на край кушетки и потерла затёкшие, ноющие бёдра.
Минчжу переоделась в чистую одежду, привычным жестом заколола длинные волосы деревянной шпилькой, а затем отнесла на кухню давно остывшую еду, чтобы разогреть.
Жаль только, что куриный суп после разогрева стал уже не таким вкусным. Минчжу снова подала блюда на стол:
— Хунлин, иди поесть.
Хунлин, не поднимая головы, тихо ответила:
— Хорошо.
Мелкими шажками она подошла к Минчжу и села напротив. Она всё ещё не могла простить себя, не смела поднять глаз, хотя в животе у неё урчало от голода.
Минчжу налила ей миску супа и пододвинула к ней:
— Выпей супа, чтобы разыгрался аппетит.
В миске лежала её любимая куриная ножка.
Хунлин вытерла уголки глаз. Она тёрла с такой силой, что и без того покрасневшие глаза стали ещё краснее. Она поблагодарила и молча принялась за суп.
Сама Минчжу не чувствовала голода. Пережив потрясение и облегчение, она слишком вымоталась и совсем потеряла аппетит, но всё же составила компанию Хунлин и немного поела.
Поужинав, Хунлин сама вымыла посуду. Было уже поздно, и после работы ей следовало идти спать, но она так и не смогла успокоиться. Помедлив, она постучала в дверь Минчжу и с заплаканными глазами несколько раз повторила извинения:
— Чжу-Чжу, я правда не нарочно.
— Я знаю, — Минчжу было тяжело видеть её в таком состоянии.
Хунлин подняла покрасневшие глаза и жалобно спросила:
— Ты ведь не злишься на меня?
Минчжу на мгновение замерла, а затем улыбнулась:
— Теперь я уже не злюсь.
Когда она впервые услышала, что ребёнок потерялся, она действительно разозлилась и впала в отчаяние, но позже, занятая поисками, уже не думала о гневе. В этом происшествии была и её вина. Когда Сяо Мань днём просилась на руки, ей следовало найти время, чтобы обнять её.
Хунлин немного успокоилась:
— Хорошо, если ты не злишься.
Она очень боялась, что Минчжу рассердится и бросит её.
— Скорее иди в свою комнату и ложись спать.
— Угу. Чжу-Чжу, ты тоже ложись пораньше.
Чжао Ши стоял в призрачном сумраке ночи и долго не мог прийти в себя. Уставившись тёмными зрачками туда, где она исчезла, он медленно нахмурился, не понимая, было ли это видение или реальность.
В весенней ночи завывал холодный ветер. Он был легко одет. Тонкая рубаха с широкими рукавами, полы которой колыхались на ветру. Чёрные волосы мужчины были небрежно собраны под нефритовый венец. На его изысканном бледном лице, в чертах глаз и бровей, прекрасных словно с картины, застыл лёгкий иней.
Внешне он казался спокойным как вода, но напряжённая челюсть и застывшие черты лица выдавали его.
В его глазах постепенно проступила неестественная краснота, кадык дважды дернулся. Он отвернулся и хрипло спросил:
— Кто это был только что?
Служанка ответила:
— Отвечаю гунцзы: это мать ребёнка, она пришла за ней.
В голове Чжао Ши немного помутилось, линия его челюсти стала жёсткой и резкой. Он сжал кулаки так сильно, что, казалось, раздался хруст суставов. Он отчётливо произнёс, выговаривая каждое слово:
— Мать… ребёнка?
— Да.
— Как она выглядит?
Чжао Ши боялся, что ошибся. В туманной, неясной ночной темноте легко было обмануться.
Служанка попыталась вспомнить, но не знала, как описать:
— Очень красивая.
Чжао Ши полоснул её холодным взглядом. Маленькая служанка испугалась и заговорила ещё более напряжённым голосом:
— Глаза круглые, а у края глаза маленькая родинка.
Серебряный браслетик в руках Чжао Ши деформировался под его пальцами. Сквозь плотно сжатые зубы проступила кровь. Проглотив привкус крови, он изменился в лице. В его красивых глазах смешались ненависть и возбуждение, а кровь в жилах, казалось, закипела. Он небрежно бросил:
— Понятно.
Затем последовал приказ:
— Позовите людей из ямэня.
Главу области и дежурившего этой ночью пристава вызвали к нему.
На письменном столе стоял чайник с совершенно остывшим чаем. Чжао Ши приложил свои тонкие белые пальцы к ручке, с бесстрастным лицом налил себе чашку холодного чая и, отпив пару глотков, безучастно спросил:
— Знаете ли вы ту, что потеряла ребёнка?
Глава области её не видел и ответил, что не знает.
Пристав же узнал её. От волнения он выпалил:
— Красавица.
Две молодые девушки, обе недурны собой. Особенно та, которую он увидел позже. Несмотря на плохой свет, было ясно, что это редкостная красавица. Только после их ухода он вспомнил, где видел её раньше.
— Одна из них на семь-восемь частей походит на ту девушку с портретов двухлетней давности.
Чашка в руке мужчины разлетелась вдребезги. Острые края порезали пальцы, но он даже не обратил на это внимания. Напротив, он холодно усмехнулся и издал невнятный звук согласия.
Она действительно не умерла.
Как она посмела так обманывать его, играть им, водить за нос, да ещё и завести ребёнка! И так долго скрываться здесь, в Янчжоу.
— Те двое открыли кондитерскую лавку, дела идут неплохо. Живут они в переулке в южной части города, обычно редко выходят из дома.
Чжао Ши не вслушивался в его слова. Он терял контроль над собой. Последние два года он раз за разом просыпался в холодном поту от кошмаров, день за днём она виделась ему во сне. Порой, глядя на себя в зеркало, он чувствовал, что эти мучения превратили его в тень человека.
Кровавые прожилки в его глазах становились всё отчётливее.
На следующий день на рассвете малышка на руках Минчжу проснулась. Сяогунян потёрла глазки сонным взглядом, а прядка её вьющихся волос на макушке забавно топорщилась.
Минчжу, разбуженная ею, пересилила сонливость и усталость, помогла дочери одеться и ласково спросила:
— Сяо Мань, что ты хочешь съесть сегодня на завтрак?
Сяогунян послушно прильнула к плечу матери и нежным голоском, от которого таяло сердце, пролепетала:
— Хочу баоцзы с начинкой из бобовой пасты.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
