Ранним утром осенний туман рассеялся, солнце прорвалось сквозь облака, и берега реки Циньхуай казались особенно ясными и свежими.
Хотя поздняя осень уже пробирала резкой прохладой, чистая синева неба, белые облака и буро-жёлтые листья на деревьях у воды — всё дышало той самой прозрачной бодростью высокого осеннего дня.
Когда Чжэньнян, держа в руках денежный ларец, вошла в «Ихоушэн», она увидела, что лица всех людей были мрачны, словно затянуты тяжёлыми тучами. Всё утро сюда приходили только снимать деньги. И хотя управляющий Янь заранее получил от Чжэньнян предупреждение и уже кое-что подготовил, всё же этого оказалось мало: наличных денег вот-вот должно было не хватить.
— Управляющий Янь, что случилось? Дела плохи? — Чжэньнян поставила денежный ларец на стойку и велела приказчику взвесить серебро, пересчитать деньги и занести их на счёт.
Это были некоторые сбережения тушечной лавки семьи Ли и восьмой ветви семьи Ли. Сейчас их временно внесли в денежную лавку — пусть небольшая, но всё же помощь.
— Эх, боюсь, Чжэнь-гунян будет смеяться надо мной, — вздохнул Янь Силай. — В тот день, получив ваше напоминание, я уже подготовился к тому, что люди станут снимать деньги. Но кто же мог подумать, что именно сейчас вдруг двое братьев потребовали выйти из доли. Из-за этого деньги снова оказались впритык. Со стороны дувэя1 тоже уже сделали всё возможное.
С лицом, полным негодования, Янь Силай подробно, без утайки рассказал Ли Чжэньнян обо всём. В тот день, когда Ло Цзю отправлялся в Шаньси, он тоже оставил распоряжение: если случится что-то такое, с чем Янь Силай сам не сможет справиться, можно рассказать Ли Чжэньнян и вместе с ней принять решение. А в глазах Янь Силая Ли-гунян уже считалась наполовину хозяйкой, поэтому он и выложил ей всю историю от начала до конца.
Выслушав его, Чжэньнян на мгновение задумалась.
Дувэй, о котором говорил управляющий Янь, был, разумеется, фума Ли Хэ. Положение фума Чжэньнян знала хорошо: она сама была поставщицей резиденции гунчжу. В эпоху Мин гунчжу и их супруги занимали положение куда более неловкое, чем в других династиях. Некоторые дочери императоров мягкого характера даже терпели притеснения от приставленных к ним наставниц и не смели возразить. Лишь гунчжу Нинъань, с детства выработавшая в себе твёрдость, сумела благополучно прожить до нынешнего дня. Но именно из-за этого характера она никогда не погружалась ни в какое дело слишком глубоко. Прежде, когда из резиденции выделили серебро и внесли его в денежную лавку, это уже было проявлением всей возможной поддержки.
Что до выхода из доли, Чжэньнян тоже понимала причину. «Ихоушэн» принадлежал не одному Ло Цяню, в самом начале это было общее дело той группы братьев, что вместе добывали золото. Теперь кто-то захотел забрать долю, естественно, из страха, что первоначальный капитал уйдёт в воду. Ведь в этот раз Ло Цянь отправился на север с большой суммой серебра. Если с ним случится беда, «Ихоушэн», пожалуй, и правда может рухнуть.
Если говорить по справедливости, такой страх был человечески понятен. Только он нарушал прежнюю братскую верность — неудивительно, что управляющий Янь так разозлился.
А для Чжэньнян всё это было лишь ещё одним испытанием волной, что вымывает песок и оставляет только золото.
— Хорошо. Тогда сделаем так: возьмите картину вашего хозяина, «Ночной пир Хань Сицзая», и заложите её. Сначала продержимся на этом, — немного подумав, сказала Чжэньнян.
Она указала на вывеску-панно в главном зале «Ихоушэна»: там под стеклом и в обрамлении были закреплены те самые несколько свитков «Ночного пира Хань Сицзая». Когда Ло Цзю только приехал в Нанкин, именно благодаря этой картине он громко заявил о себе. Поэтому, открыв «Ихоушэн», этот парень повесил её в главном зале и сделал сокровищем, охраняющим лавку.
— Нельзя, Чжэнь-гунян, никак нельзя! — управляющий Янь поспешно замотал головой. — Все знают, что эта картина — сокровище нашего «Ихоушэна». Если мы вынесем её наружу, это всё равно что прямо объявим людям: у нас больше нет денег.
— Управляющий Янь, в делах денежных лавок я, может быть, разбираюсь не слишком хорошо, но сама я тоже веду торговлю, — искренне сказала Чжэньнян. — В нынешнем положении «Ихоушэна», даже если не выносить картину и не закладывать её, разве люди решат, что у нас всё в порядке? Если бы они так думали, нынешней давки за деньгами просто не было бы. Поэтому я считаю, что картину нужно заложить. И вдобавок сказать всем открыто и честно, что любой вкладчик, если захочет получить деньги, получит их немедленно. Если наличных в лавке не хватит — заложим это сокровище. Если сокровища окажется недостаточно — заложим сам денежный дом «Ихоушэн» и товарные склады. Если и залога дома со складами будет мало — разве у нас нет золотого рудника на севере? Так или иначе, мы должны дать людям увидеть в «Ихоушэне» верность долгу, честность, добропорядочность и способность жить дальше, не иссякая. А когда ваш хозяин вернётся, всё само собой разрешится. Заодно за это время люди смогут увидеть, чего стоит доверие к «Ихоушэну».
— Хорошо. Сделаем, как говорит Чжэнь-гунян, — ответил Янь Силай.
Слова Чжэньнян неожиданно взволновали его.
Теперь он понял, почему хозяин перед отъездом велел, что если случится дело, которое он не сможет решить сам, пусть ищет эту Ли-гунян. Прежде Янь Силай всё же немного не принимал этого сердцем. Ли Чжэньнян, как-никак, женщина; пусть она и добилась успехов в тушечном деле, но это всё же ремесло, передававшееся семьёй Ли десятки поколений. Как представительница рода Ли, она могла быть искусна в семейном мастерстве, но разве это считалось по-настоящему великим умением? Однако сегодня её решимость и широта взгляда ничуть не уступали мужским.
В этот раз хозяин и впрямь обрёл добрую помощницу в доме — такую, что другим остаётся только завидовать.
— Сейчас же велю людям снять картину, — сказал Янь Силай и уже собирался позвать кого-нибудь за лестницей.
Но в этот момент в дверях появился человек. Это был Ван Сыфан.
Увидев, что пришёл Ван Сыфан, управляющий Янь, конечно, лично вышел его приветствовать. Узнав, что Ван Сыфан пришёл внести деньги, он несказанно обрадовался и тут же велел приказчикам пересчитать сумму, принять её в кладовую, выписать квитанцию и сделать всё прочее. Работали они на редкость проворно.
Ван Сыфан пришёл положить деньги?
Для Чжэньнян это оказалось несколько неожиданным. Но если подумать, неожиданность вполне укладывалась в здравый смысл. В Хуэйчжоуской купеческой гильдии никто не мог не знать о связи Ван Сыфана с Ло Цянем. К тому же сам «Ихоушэн» находился под крылом этой гильдии. При таких двух обстоятельствах, если бы Ван Сыфан сейчас просто остался в стороне, это выглядело бы уже не слишком достойно.
В конце концов, глава гильдии обязан был подать пример.
— Приветствую главу, — Чжэньнян сама вышла вперёд и поздоровалась.
Что до положения Ван Сыфана как старшего дяди Ло Цяня по материнской линии, Чжэньнян пока была лишь невестой Ло Цяня, а настоящая свадьба ещё не состоялась. К тому же в день помолвки Ван Сыфан за столом не появился, так что называть его «дядей» ей было бы неудобно.
— Угу, — Ван Сыфан лишь равнодушно кивнул.
Заложив руки за спину, он неторопливо вышел за дверь. Да, он хотел оставить себе путь назад, но это вовсе не означало, что всё может снова стать таким, как прежде. Противоречия по-прежнему существовали. Семьи Ван и Ло были наследственными врагами.
Чжэньнян, разумеется, не приняла это близко к сердцу.
С деньгами, внесёнными Ван Сыфаном, денежный дом «Ихоушэн» наконец мог немного перевести дух. Однако управляющий Янь всё же решил пустить в люди те слова, что прежде сказала Чжэньнян: пусть все увидят, какую ответственность готов взять на себя «Ихоушэн».
И как раз в этот момент в двери вошёл ещё один человек, ведя за собой нескольких спутников. Идущему впереди было около тридцати; на нём был халат с круглым воротом, на голове — футоу, а в осанке чувствовалась приподнятая, уверенная стать.
— Чжан-е… — едва увидев его, управляющий Янь поспешил навстречу и приветствовал с такой почтительностью, что даже перед Ван Сыфаном прежде не был столь услужлив.
Чжэньнян, однако, по его одежде решила, что скорее всего, это управляющий из какого-нибудь богатого дома. Только вот фамилия Чжан… Неужели?..
В сердце у неё возникла догадка, но уверенности не было. Как раз рядом Уцзы подавал чай. Чжэньнян остановила его и спросила:
— Уцзы, ты знаешь, кто этот господин?
— Это Чжан Чжун, Чжан-е из резиденции Чжан, — ответил Уцзы.
Этот Чжан Чжун уже однажды приходил в денежный дом, и Уцзы как раз видел его тогда.
Так и есть — Чжан Чжун. Чжэньнян прежде именно так и подумала. Его появление тоже стало для неё неожиданностью, но, если разобраться, вполне укладывалось в логику событий. В прошлый раз, когда речь шла об отмене морского запрета, Ло Цянь уже имел дело с Чжан Чжуном.
А теперь Чжан Чжун появился снова, очевидно, господин Чжан делает ставку. Человек честолюбивый, желающий вершить дела и при этом весьма практичный, конечно, понимает: что бы ни задумал, без денег ничего не выйдет. В прошлый раз господин Чжан уже мог предоставить Чжан Чжуна в распоряжение Ло Цяня; теперь он тем более не станет сидеть сложа руки.
Выходило, что Ло Цянь по-настоящему ступил на корабль Чжан Цзюйчжэна. Чжэньнян невольно захотелось почесать голову. В ближайшие десять с лишним лет этот корабль будет идти под всеми парусами, блистательно и мощно, но конец его окажется слишком печальным. Впрочем, отношения Ло Цяня с главнокомандующим Ци и без того были чрезвычайно тесными, а значит, он уже давно находился на том же корабле. Раз так — не стоило слишком зацикливаться.
У человека не бывает ста дней сплошного благополучия, как у цветка не бывает ста дней непрерывного цветения. Прилив сменяется отливом — разве человеческая жизнь не такова? Значит, не нужно мучить себя из-за опасностей, которые ещё неизвестно как проявятся через десять с лишним лет. Самое важное для человека — достойно прожить сегодняшний день: на добро ответить добром, а дело, которое должно быть сделано, сделать.
Подумав так, Чжэньнян отпустила тревогу. А когда вновь посмотрела на управляющего Яня, увидела, что и тот заметно успокоился.
Теперь, увидев такое положение дел, Чжэньнян, конечно, поняла, что с денежным домом всё будет в порядке. Раз появился Чжан Чжун, проблемы «Ихоушэна» уже не были настоящими проблемами.
Видя, что управляющий Янь занят приёмом гостей, Чжэньнян попрощалась и ушла.
Выйдя за дверь, она вспомнила, что когда уходила из дома, Эргоу говорил, что из Шаньси уже добрались сюда беженцы. Большинство из них собиралось у Цайши-коу2: там легче было выпросить немного еды и проще найти какую-нибудь подённую работу.
И Чжэньнян направилась к Цайши-коу.
Едва она дошла до места, как увидела под речной дамбой кучку стариков и детей в рваной, грязной одежде. Крепких мужчин среди них почти не было; вероятно, в такую хорошую погоду они уже отправились искать работу.
— Во всём виноват этот проклятый Чжао Цюань! — с негодованием говорил сухой, худой старик лет пятидесяти. — Это он провёл татар!
— А эти правительственные войска? Кого только двор кормит! И ведь никто не пришёл нас спасать! — другой старик, седой, с дрожащими губами, тоже говорил с болью.
При мысли о том, что семьи их погибли почти целиком, скорбь на лицах людей становилась ещё тяжелее.
— Войскам надо было держать Сюаньфу и Датун, разве они посмели бы легко двинуться на помощь? — стоявший рядом бедно одетый сюцай лет тридцати с лишним усмехнулся с явной горечью. — Вся эта верхушка двора, сверху донизу, оказалась хуже одного благородного торговца из Шичжоу.
— Какого ещё благородного торговца из Шичжоу?
Люди, пришедшие разузнать о положении в Шаньси, услышав эти слова — «благородный торговец из Шичжоу», — все с любопытством принялись расспрашивать. Даже Чжэньнян насторожилась и навострила уши.
— В тот день, когда дацзы устроили резню в Шичжоу, нашёлся такой благородный торговец. Он назначил награду горным разбойникам Люйляна: за каждого спасённого простолюдина, будь то мужчина или женщина, старик или ребёнок, он платил по десять лянов серебра. И тогда несколько шаек люйлянских разбойников объединились и в конце концов отбили одни городские ворота, вывели оттуда больше десяти тысяч человек. Мы, кто здесь сейчас сидит, — все спаслись благодаря этим десяти лянам. Если бы не та награда, мы давно погибли бы под саблями дацзы. Этот торговец — первый среди людей по чувству долга и благородству!
Худой сюцай оказался весьма красноречив: стоило ему открыть рот, и он описал события того дня так живо и страшно, что у слушателей сердце замирало. Люди вокруг ахали, поражались и один за другим говорили:
— Вот это благородство! Вот это настоящий человек долга!
Чжэньнян слушала, стоя сбоку, и сердце её невольно поднималось всё выше, будто его сжимали. Она с усилием протиснулась в толпу и спросила у сюцая:
— Почтенный господин, вы знаете, как имя и фамилия того благородного торговца? И удалось ли ему в конце концов спастись?
— Слышал, что фамилия у него Ло. А полного имени не знаю. Все зовут его просто благородным торговцем из Шичжоу. Что до того, спасся он потом или нет… этого мы тоже не ведаем, — вздохнул сюцай.
Фамилия Ло?
Должно быть, это Ло Цянь?
В сердце Чжэньнян разом смешались радость и тревога. Радость — потому что наконец появились хоть какие-то вести о Ло Цяне. Тревога — потому что она всё ещё не знала, жив ли он и в безопасности ли.
- Дувэй (都尉 / dūwèi) – воинский или почётный титул; в данном контексте относится к супругу гунчжу, фума Ли Хэ.
↩︎ - Цайши-коу (菜市口 / Càishìkǒu) – «устье овощного рынка», название оживлённого городского места у рынка; такие места часто становились точками скопления бедняков, подёнщиков и беженцев.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
