Так ночь прошла без дальнейших происшествий.
На следующее утро, едва рассвело, Чжэньнян вывела Жунь-гэ из хранилища туши.
Стоило Жунь-гэ выйти и увидеть, что Ли Цзиньхуа всю ночь простояла снаружи на коленях, как глаза у него тут же покраснели. Он бросился вперёд, опустился перед ней на колени и сказал:
— Мама, я был неправ.
Ли Цзиньхуа обняла Жунь-гэ и погладила его по голове.
— Нельзя сказать, что виноват только ты. Это я виновата. Раньше всё думала, что ты ещё мал, и о многих делах твоего отца тебе толком не рассказывала. А теперь ты уже подрос, и книги читал, и несколько иероглифов знаешь. Так что сегодня я расскажу тебе всё, что твой отец делал в прошлом, от начала до конца, без утайки…
Сказав это, Ли Цзиньхуа потянула Жунь-гэ за собой, и мать с сыном сели прямо на пол. Затем она подробно, одно за другим, рассказала ему обо всём, что когда-то натворил Ван Цзиньцай.
Жунь-гэ слушал, сжимая маленькие кулаки. Вид у него был такой, будто окажись сейчас Ван Цзиньцай перед ним, он непременно бросился бы вперёд и потребовал объяснений.
На самом деле Чжэньнян ещё вчера ночью собиралась рассказать Жунь-гэ обо всём этом. Но, подумав, решила, что такие вещи нехорошо слышать от посторонних. Лучше всего, если их скажет сама тётушка.
Теперь, когда всё было проговорено, Жунь-гэ уже не позволит Ван Цзиньцаю использовать себя снова.
После этого Ли Цзиньхуа успокоила Жунь-гэ и уложила его спать. Изначально она всё ещё собиралась идти к Ван Цзиньцаю сводить счёты, но Чжэньнян всю прошлую ночь обдумывала это дело и решила, что на самом деле необходимости в этом нет.
Во-первых, прямых доказательств не было. Если пойти к Ван Цзиньцаю разбираться, он всё равно не признается, разве что заставить Жунь-гэ выйти и свидетельствовать против него. Но Жунь-гэ всё-таки ребёнок, а в нынешние времена «три устоя и пять постоянств» считались основой человеческих отношений. Пусть Ван Цзиньцай и виноват, но заставлять Жунь-гэ выступать против отца было бы нехорошо и могло бы дурно сказаться на самом мальчике.
Во-вторых, мысль украсть рецепт туши всё-таки пришла Жунь-гэ. Для него это тоже пятно. Если поднять большой шум, ничего хорошего из этого не выйдет.
Поэтому в итоге Чжэньнян поговорила с тётушкой Цзиньхуа и убедила её просто не обращать на Ван Цзиньцая внимания.
Разумеется, по Ван Цзиньцаю всё равно следовало ударить в барабан1. А человеком, который должен был это сделать, естественно, была сама Ли Чжэньнян.
Она взглянула на небо. Уже совсем рассвело.
Хотя прошлой ночью Чжэньнян провела с Жунь-гэ почти всю ночь и толком не отдохнула, всё же ей удалось немного забыться дремотой, так что ранним утром особой сонливости она не чувствовала. Позавтракав, она сначала обошла тушечную мастерскую. А ровно в час Чэнь снова вышла оттуда и направилась к улице Четырёх сокровищ.
Погода сегодня была пасмурной. К тому же уже близился двенадцатый месяц, и северный ветер становился всё резче, налетая порыв за порывом. Холод стоял особенно пронзительный.
Похоже, собирался снег. Прохожие на дороге, снуя туда-сюда, невольно ускоряли шаг.
На улице Четырёх сокровищ стояла тушечная лавка семьи Тянь.
В этот момент Чуньчжи была одета в длинную стёганую куртку абрикосово-жёлтого цвета, а сверху накинула плащ с меховым воротником. Закутанная с головы до ног, она стояла у входа в тушечную лавку и смотрела на вывеску мастерской семьи Тянь. На лице её читалось немалое самодовольство и удовлетворение.
Кто бы мог подумать, что купленная наложница в конце концов получит такое семейное дело?
— Госпожа, на улице холодно. Выпейте горячего чаю, согрейтесь, — в этот момент Ван Цзиньцай поднёс ей чашку горячего чая.
Чуньчжи неторопливо приняла чашку и сделала глоток. И впрямь, внутри тут же разлилось тепло. Этот Ван Цзиньцай был недурён, весьма умел проявлять заботу.
И как раз в это время мимо них проходила Чжэньнян. Она уже сделала несколько шагов, но вдруг остановилась, повернула обратно и встала прямо перед ними.
— О, Чжэнь-гунян, прошу в дом. Я только-только взяла в руки тушечное дело, так что надеюсь, Чжэнь-гунян не поскупится на наставления, — Чуньчжи слегка поклонилась Ли Чжэньнян. Внешне она говорила вполне вежливо.
Для неё семья Ли, по сути, была сторонней. Но в душе она прекрасно понимала, что Ван Цзиньцай ненавидит Ли до костей. Поэтому и сама она не питала к семье Ли особой симпатии.
Оттого в её словах и слышались колючки.
— Наложница Чунь слишком любезна. Какие уж у меня могут быть наставления? — Чжэньнян тут же подхватила её слова. — Но раз уж наложница Чунь сама об этом заговорила, кое о чём я всё же напомню.
— О? Тогда я вся внимание, — ответила Чуньчжи.
Услышав, как Чжэньнян назвала её «наложницей Чунь», она почувствовала, что это режет слух особенно неприятно. Теперь кто при встрече не называл её «госпожой»? Но Чжэньнян, называя её так, формально не ошибалась, и придраться было не к чему. Поэтому Чуньчжи лишь усмехнулась.
Эта Ли Чжэньнян и впрямь такая, что дай ей три части цвета — она уже красильню откроет. Совсем не понимает, когда следует остановиться.
Но разве Чжэньнян стала бы обращать внимание на выражение лица Чуньчжи? Она продолжила:
— Наложница Чунь слышала о той истории с протухшей тушью в нанкинской мастерской семьи Тянь?
— Разумеется, слышала. Тогда Второй Тянь был ещё совсем незрелым, хотел поживиться, а в итоге только сам себя и подставил — его кто-то ловко обвел вокруг пальца, — с усмешкой сказала Чуньчжи; под «кем-то» она, разумеется, имела в виду семью Ли.
— Вот именно. В торговле, да и в любом деле, надо держаться правил. Иначе будет такой конец. Я лишь напоминаю вам, госпожа Чунь: чужой опыт — наука для себя, — спокойно сказала Чжэньнян.
— Ли Чжэньнян, что ты хочешь этим сказать? — лицо у Чуньчжи сразу потемнело.
— Да ничего особенного. Просто предупреждаю. Не принимайте близко к сердцу, госпожа Чунь, — сказала Чжэньнян и ушла.
— Что это она хотела сказать? — Чуньчжи с силой швырнула чашку на пол; та разлетелась вдребезги. Задыхаясь от злости, с посеревшим лицом, она рявкнула на Ван Цзиньцая:
— Что это значит?!
— Что значит? Похоже, всплыла история с тем, как я велел Жунь-гэ украсть рецепт туши, — холодно отозвался Ван Цзиньцай. Намёк Ли Чжэньнян был более чем очевиден: они должны перестать зариться на рецепт туши семьи Ли, иначе Ли снова выроет им яму, подсунет фальшивый рецепт, и в итоге они сами же и пострадают.
— Хм! Я же давно говорила: не лезь в лишние дела, не лезь! А теперь что? Опять навлёк на нас неприятности. Тебе что, моих бед мало? — ещё резче бросила Чуньчжи.
— Да что ты. Я ведь и о нашем доме думал. По правде говоря, ради тех супружеских лет я и не собирался доводить дело до конца. Но раз эта Ли Чжэньнян такая несговорчивая, у меня на руках всё ещё есть карта, которая может стоить семье Ли жизни, — холодно сказал Ван Цзиньцай.
— Какая карта? — Чуньчжи тут же потащила его в дом и понизила голос.
— Помнишь Фэн Данью, который в прошлый раз приходил вместе с Четвёртым господином Цинем? — спросил Ван Цзиньцай.
— Видела. Похотливый тип, стоит ему меня увидеть, он и глаз не отрывал, — сплюнула Чуньчжи. Потом спросила: — И что с ним?
— Старший брат госпожи Су в Сучжоу получил одну новость: господин Цай, инспектор Нанкинско-Сучжоусского округа, ведёт расследование дела о том, как в те годы караван торгового дома Ван в северных землях был ограблен и перебит. Говорят, Фэн Даью как-то с этим связан. А тогда из всего каравана выжил только Ли Цзиньфу. К тому же после возвращения с Севера Ли Цзиньфу вдруг разбогател. Так что, если я подам на Ли Цзиньфу и Фэн Данью донос, обвиняя их в сговоре с целью убийства и ограбления, как думаешь, что выйдет? — с улыбкой, в которой не было ни капли тепла, сказал Ван Цзиньцай.
Старший брат госпожи Су — это тот самый человек, который когда-то, переодевшись в стражника Цзиньивэй, вместе с Ван Цзиньцаем замышлял против семьи Ли. После того как дело раскрылось, их вместе сослали в Цюнчжоу; позже, по амнистии, он вернулся в Сучжоу. Он был знаком с людьми самых разных кругов, и среди них оказался служка из канцелярии инспектора. Именно от него старший брат госпожи Су и узнал об этом деле; несколько дней назад, когда он приходил навестить госпожу Су, то невзначай обмолвился об этом перед Ван Цзиньцаем.
Раз уж Ван Цзиньцай сотрудничал с людьми семьи Цинь, он крепко запомнил эту новость.
— Что за чушь ты несёшь? Тогда караван ограбили и перебили дацзы. При чём тут Фэн Данью и Ли Цзиньфу? То, что Ли Цзиньфу не погиб, — просто потому, что судьба оказалась к нему милостива, да ещё и люди Цинь его спасли. А Фэн Данью — человек семьи Цинь. Если пойдёшь доносить на него, это ведь всё равно что пойти против семьи Цинь, — с досадой сказала Чуньчжи. Ей казалось, что замысел Ван Цзиньцая слишком уж нереален.
К тому же она с таким трудом сумела наладить связь с семьёй Цинь и вовсе не хотела их задевать.
— Госпожа, вы знаете только одну сторону, но не знаете другой. Вы думаете, почему господин Цай и его люди, раз уж нашли Фэн Данью, до сих пор его не трогают? На самом деле они хотят выйти на семью Цинь, которая стоит за ним. Это дело связано с семьёй Цинь. Когда-то торговый дом семьи Ван отправлял товар на Север и, по сути, отнял у семьи Цинь часть рынка. Сама семья Цинь тоже давно положила глаз на торговые пути семьи Ван и хотела поглотить их торговый дом, но хозяин Ван не согласился. Из-за этого между ними вспыхнула серьёзная ссора. А вскоре после этого торговый дом семьи Ван снова отправился на Север за товаром и столкнулся с дацзы; караван был вырезан подчистую, и в живых остался только Ли Цзиньфу… — сказал Ван Цзиньцай. О деле между торговым домом семьи Ван и семьёй Цинь он знал кое-что: всё-таки в то время он как раз держал чайную лавку в Сучжоу.
— Да ну, не может быть. Если за всем стояла семья Цинь, зачем же им тогда спасать Ли Цзиньфу? — с недоумением спросила Чуньчжи.
— Этого я и сам до конца не понимаю. Может, это просто отряд золотоискателей семьи Цинь проходил мимо и не знал, что дело как-то связано с их домом, вот и спас человека. А может быть и другая причина: если их отряд и правда проходил мимо места расправы, это могло быть просто мерой предосторожности, чтобы те, кто впереди убивал и грабил, не оставили следов, которые потом можно будет вовремя убрать. Возможно, они решили, что Ли Цзиньфу ничего не знает о подоплёке, так что раз уж спасли — значит спасли. — В этом Ван Цзиньцай, разумеется, разобраться не мог.
— Ладно, всё это слишком сложно, я и сама не разберу. Я только знаю, раз уж это связано с семьёй Цинь, ты ещё и донос хочешь подать? Так ведь и семью Цинь можно втянуть. А связь с дацзы — это ведь смертная казнь. Неужели Фэн Данью так легко в этом признается? — Чуньчжи замотала головой, словно погремушкой.
— Госпожа, вы не понимаете. Я вам скажу: я хочу привязать семью Цинь к нашей лодке.
— Это как? — Чуньчжи окончательно запуталась.
— Сейчас мы вроде бы сотрудничаем с семьёй Цинь, но на деле они нас всерьёз не принимают. Всё потому, что я в Цюнчжоу был знаком с Лянь Цзиинсуном, через нашу линию они могут выйти на японцев и ходить в море. Но когда семья Цинь освоит морской путь, разве там ещё останется место для нас? Поэтому я и хочу использовать дело Фэн Данью, и либо семья Цинь вместе с Ли пойдёт ко дну, либо они, что ещё лучше, сами укусят в ответ и вместе со мной начнут обвинять Фэн Данью, семью Ли и Ло Вэньцяня…
На этом Ван Цзиньцай сделал паузу.
— Если подумать, семья Цинь ведь давно мечтает раздавить денежный дом «Ихоушэн» Ло Вэньцяня. В конце концов, именно Ло Вэньцянь перехватил у них торговлю военными припасами. А если люди семьи Цинь сами выйдут и укажут на Фэн Данью, да ещё подбросят доказательства, Фэн Данью уже не вывернется. А через него можно будет зацепить и семью Ли, и семью Ло — тогда одним махом сметём всех. Я не верю, что семья Цинь не клюнет на такую сделку, — сказал Ван Цзиньцай.
Выслушав его расклад, Чуньчжи не могла не признать, что ход у Ван Цзиньцая был и правда из тех, что дают сразу несколько выгод.
- Ударить в барабан (敲鼓 / qiāo gǔ) – образное выражение: предупредить, припугнуть, дать понять человеку, что за ним наблюдают и его поступки не останутся без последствий.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
