В «Ихоушэне» сменился глава. Для нанкинского торгового мира эта новость была ничуть не меньше землетрясения.
На какое-то время улицы Нанкина наполнились пересудами о переменах в «Ихоушэне»; слухи множились, кипели, расходились всё дальше.
Осень уже вступила в свои права. Чжэньнян, взяв стопку детских кофточек и штанишек, отправилась в тушевую мастерскую семьи Ли. Жена Сигэ вот-вот должна была родить, и Чжао предстояло возвращаться в Хуэйчжоу. Чжэньнян принесла детские вещи и, конечно, хотела заодно подольше посидеть с матерью, поговорить.
Осенний ветер прямо врывался во двор, поднимал опавшие листья и швырял их о деревянные столбы галереи. Чжао как раз открыла дверь и, судя по виду, собиралась куда-то выйти. Увидев входящую Чжэньнян, она сказала:
— Как раз вовремя. Я сама собиралась к тебе зайти.
— Матушка, что случилось? — улыбнулась Чжэньнян и положила свёрток, который держала в руках, на стоявший рядом стол.
— Ещё спрашиваешь, что случилось? Скажи мне, что там с «Ихоушэном»? Вэньцяня вот так просто выдавили из «Ихоушэна»? — Чжао нахмурилась, а потом с досадой добавила: — Об этом уже весь Нанкин судачит, а ты всё ещё от меня скрываешь?
— Матушка, я ничего от тебя не скрывала. Да и не такое уж это большое дело. «Ихоушэн» изначально принадлежал Вэньцяню и его братьям, не ему одному, разве не так? — Чжэньнян взяла мать под руку и усадила.
— Слова-то вроде верные, но кто не знает, что «Ихоушэн» поднял именно Вэньцянь? Если бы не он, разве был бы у «Ихоушэна» сегодняшний размах? — возразила Чжао. Она боялась лишь одного: как бы дочь с зятем, будучи слишком мягкими, не дали другим себя обидеть.
Конечно, в глубине души она и сама понимала, что и дочь, и зять столько лет крутились в торговых делах, что простачками их никак не назовёшь. Но материнское сердце всё равно всегда считает, что своих непременно обижают.
— Матушка, а мне кажется, сейчас так даже лучше. У нас дома есть что есть и что надеть, ни в чём мы не нуждаемся. Раньше Вэньцянь всё время был занят делами «Ихоушэна»: то уходил в заморские края, то ехал на север. А где там спокойно — за морем или на севере? Каждый раз, когда он уезжал, я ночами не могла спать крепко. А теперь он каждый день свободен, и отец наконец получил собутыльника. Мне самой так куда спокойнее, — улыбаясь, сказала Чжэньнян и, как в детстве, прильнула к матери. От Чжао пахло мыльными бобами — тёплым, родным запахом, от которого на душе становилось уютно.
Что же до настоящей подоплёки происходящего, Чжэньнян, разумеется, не собиралась объяснять матери всё слишком подробно, не хотела её тревожить.
— Это тоже верно, — услышав слова дочери и видя, что Чжэньнян с Вэньцянем и правда будто бы не слишком переживают из-за случившегося, Чжао наконец немного успокоилась.
Если уж говорить о торговле, то в последние годы вести дела стало куда труднее, чем прежде.
— Может, оно и к лучшему. Сейчас торговля всё тяжелее и тяжелее. Далеко ходить не надо, только что к нам опять приходил сборщик налоги собирать, — с заметным раздражением сказала Чжао.
— Опять налоги? И что на этот раз за налог? — удивилась Чжэньнян.
В последние годы налоговые ставки двора становились всё выше, а названий у поборов всё больше. Торговля в Нанкине, казалось, процветала, но большинство дел уже было передано под покровительство знатных домов. Это напоминало прежнюю практику «подношения земли»: купцы, по сути, выживали, лишь прислонившись к высоким воротам влиятельных семей. Иначе дела вести было почти невозможно.
Но из-за этого все торговцы постепенно превращались в орудие, с помощью которого знатные дома вытягивали деньги.
Так разрыв между бедными и богатыми становился всё глубже: бедные беднели, богатые богатели.
— Налог на золото и жемчуг к свадьбе Лу-вана1, — сказала Чжао.
Услышав это, Чжэньнян тут же вспомнила, о чём речь, и невольно скривила губы.
Лу-ван был младшим братом императора Ваньли. Ему в этом году исполнилось пятнадцать, и Ваньли был очень привязан к этому брату. Недавно под предлогом предстоящей женитьбы Лу-вана император приказал Министерству доходов выделить более трёх тысяч восьмисот лянов золота, восемьдесят семь тысяч синих и красных драгоценных камней, всевозможный жемчуг, кораллы и ещё более ста тысяч жемчужин. Всё это почти опустошило казну Министерства доходов. Затем давление пошло сверху вниз, ступень за ступенью, и так появился этот самый «налог на золото и жемчуг к свадьбе Лу-вана». Теперь из-за него в народе стоял глухой ропот.
— Сейчас торговый налог вырос, плата за двери и лавки выросла, установленный сбор тоже вырос, ещё добавилось серебро вместо натуральных повинностей. А кроме того, на улицах теперь всё чаще бесчинствуют всякие местные задиры и вымогатели. Твой отец поговорил с Тянью, и они решили закрыть нанкинский филиал. Только Тянью сказал, что рынок туши Ли в Нанкине когда-то ты собственными руками открыла, так что закрывать его или нет — надо сначала спросить тебя, — вздохнула Чжао.
Нынешнее положение туши Ли Чжэньнян прекрасно понимала. Не говоря уже о прочем, одни только установленные сборы и плата за лавочное место составляли немалый расход. К тому же за последние годы старшее поколение мастеров-тушечников семьи Ли отошло от дел, а новое поколение ещё не успело вырасти. Сейчас всё держалось почти на одном Сунь Вэньцзе. Вдобавок из-за ожесточённой борьбы между семьями Фан и Чэн несколько искусных мастеров были переманены ими.
Тушь Ли давно уже утратила прежний блеск.
Теперь даже в Хуэйчжоу мастерская Ли по своим масштабам считалась разве что вторым рядом. Хорошо ещё, что тушь Ли шла по пути тонкой, высококачественной работы: заказная тушь для учёных, литераторов и ценителей всё ещё имела свой рынок. Этого хватало, чтобы удержать нынешнее положение. А за такой тушью люди и сами приходили по имени мастера, так что закрывать или не закрывать нанкинский филиал уже не имело особого значения. Тем более содержать нанкинскую лавку стоило немалых денег.
Кроме того, «Ихоушэн» стоял перед большой бедой, и Чжэньнян опасалась, что потом лишние связи могут потянуть за собой слишком многое. Поэтому она кивнула:
— Я согласна закрыть. Сейчас в Нанкине и правда всё труднее вести дела.
— Тогда хорошо. Вернусь на этот раз домой и скажу твоему отцу с Тянью, чтобы они всё обсудили и довели дело до конца, — сказала Чжао.
Чжэньнян кивнула, а на сердце у неё поднялась тихая, невольная грусть.
И правда, взлёты и падения, расцвет и упадок — вот обычный путь торговли.
Даже «Ихоушэн» теперь подошёл к переломной точке между расцветом и упадком.
После этого Чжэньнян ещё немного поговорила с матерью, а затем вернулась в дом Ло.
У ворот она увидела трёх всадников. Трое людей на трёх лошадях остановились прямо перед их домом.
Впереди сидел человек лет пятидесяти, в парчовом халате, с короткой бородкой и смуглым лицом. Пыль дороги и следы непогоды лежали на нём густым налётом. Этого человека Чжэньнян знала: много лет назад, когда в Нанкине открывалась лавка туши семьи Ли, Ло Вэньцянь пригласил его поддержать открытие своим присутствием. Это был командующий Ци.
Только теперь, по сравнению с прежними годами, в нём стало меньше остроты и боевого напора, зато прибавилось жизненной усталости. И всё же весь его облик казался ещё более глубоким, тяжёлым и величественным.
Чжэньнян не посмела медлить. Она быстро шагнула вперёд и поклонилась:
— Господин Ци.
— Чжэньнян, ты вернулась? Как раз вовремя. Иди скорее подогрей вина, я посижу с господином Ци, выпью с ним и поговорю, — в этот момент из дома вышел Ло Вэньцянь. Сначала он поклонился господину Ци, а затем обратился к Чжэньнян.
— Хорошо. Господин Ци, прошу в дом. Я сейчас подогрею вино, — Чжэньнян сделала приветственный поклон и вместе с Синхуа ушла на кухню.
В заднем дворе стояла беседка для промывания туши. Загнутый вверх угол её крыши указывал прямо на древнюю, узловатую ветвь сливы. Сухая, но крепкая, она словно перепрыгивала через взлетающий карниз и тянулась прямо к небу — с несгибаемой, упрямой силой роста.
На каменном столе в беседке стояли три простые закуски к вину: блюдо оленьих губ, тарелка пряного сушёного тофу и мисочка арахиса. Чжэньнян принесла подогретое сливовое вино и наполнила чаши обоим. Потом отошла за пределы беседки и осталась рядом с бабкой Чоу, любуясь цветами.
— Куда теперь направляется господин Ци? — спросил Ло Вэньцянь, пригубив вино.
— Пока никуда. Побуду в Нанкине, повидаюсь с людьми, выпью с кем-нибудь. Думаю, через какое-то время меня, пожалуй, переведут в Гуандун, — господин Ци одним глотком осушил чашу. В его голосе ясно слышалась горечь неудовлетворённости.
На этот раз он вернулся в столицу по императорскому указу для доклада о службе. Но этот доклад раз за разом натыкался на препятствия. Он навёл справки и понял, что двор больше не собирается возвращать его на северную границу.
На севере он уже выстроил оборонительную линию. У него были большие замыслы, он хотел окончательно оттеснить дацзы за Гоби, в северные степи. Но, похоже, этим устремлениям уже не суждено было развернуться.
В тоске и досаде он под предлогом посещения друзей приехал в Нанкин.
— Тогда я выпью с господином Ци ещё несколько чаш, — сказал Ло Вэньцянь.
Он кое-что знал о положении господина Ци и понимал, какая тяжесть лежит у того на сердце. Тут помочь могло только вино. Поэтому он больше не расспрашивал, а лишь снова и снова подливал ему.
— Хорошо. До дна! — господин Ци с готовностью поднял чашу.
Выпив, он вдруг спросил:
— Кстати, я слышал, ты вышел из «Ихоушэна»?
— Угу, — Ло Вэньцянь кивнул.
— И хорошо, — господин Ци тоже кивнул.
На этот раз он приехал в Нанкин и зашёл к Ло Вэньцяню не только для того, чтобы найти собеседника за вином и развеять тяжесть в груди. Он хотел ещё и дать ему понять, что император уже начал остерегаться людей из круга Чжана.
Но некоторые вещи не требовали прямых слов.
Так они и пили, передавая чашу туда и обратно, пока кувшин сливового вина не опустел.
Потом они ещё немного поговорили о делах при дворе. Хай Жуй был вновь призван императором на службу и назначен главой Нанкинского управления приёма донесений. В своё время Чжан Цзюйчжэн, хотя и ценил Хай Жуя, так и не использовал его — слишком уж тот был негибок и не знал уступок. А теперь император явно поднимал Хай Жуя вновь, чтобы воспользоваться его именем.
— Прощаюсь. Горы не сходятся — вода обтекает; ещё свидимся, если судьба сведёт, — после неспешного разговора господин Ци громко рассмеялся и стал прощаться.
— Господин Ци, счастливого пути, — Ло Вэньцянь проводил его до ворот и смотрел, как три всадника уезжают прочь.
Чжэньнян тоже вышла вместе с Ло Вэньцянем к дверям. Осенний ветер шёл резкими порывами, и холод в нём становился всё глубже.
— Намерение императора уже ясно, — глядя вслед трём удаляющимся всадникам, сказал Ло Вэньцянь.
Он держал Чжэньнян за руку. Они переглянулись, и Чжэньнян всё поняла.
Скоро.
Сейчас уже одиннадцатый месяц. В двенадцатом месяце двор нанесёт удар по Фэн Бао.
В мгновение ока наступил двенадцатый месяц.
Столица.
Зима десятого года Ваньли выдалась особенно холодной. С начала зимы снег шёл уже несколько раз. У городских ворот стражникам каждый день приходилось вытаскивать замёрзшие тела и отвозить их за город, на безымянное кладбище.
Ранним утром пожилой стражник спустился с городской стены. Когда пришло время открывать ворота, он снова увидел на земле два закоченевших трупа.
— Опять люди насмерть замёрзли, — молодой стражник рядом с ним вздохнул, не в силах скрыть жалости.
Старый солдат скользнул взглядом по застывшим телам, потом посмотрел на молодого товарища. В его онемевших глазах было равнодушие человека, слишком многое повидавшего.
— В такие годы где только люди не мрут? На севере — дацзы, в Южном море — японские пираты, в Шаньси — голод. Даже некоторые тусы2 опять неспокойны. А уж богатые земли Южной столичной области, Сучжоу и Чжэцзян — разве там не одно наводнение за другим?.. Говорят, погибло немало народу.
— И то верно, — молодой стражник понурил голову. Жизнь с каждым днём становилась всё тревожнее.
И как раз в этот момент несколько дворцовых стражей вели под конвоем пожилого евнуха.
Евнух был чуть полноват, на нём была поношенная ватная куртка, но разве могла она защитить от такого ледяного ветра? Он шёл, дрожа всем телом.
Стражи же смеялись и время от времени пинали его ногами. А евнух будто и не чувствовал, что удары приходятся по нему, позволял им бить себя, не сопротивлялся, не обращал внимания. Только кожа на его губах порой мелко дрожала.
Молодой стражник сначала не придал ему значения. Но потом вдруг широко раскрыл глаза и, не удержавшись, указал на евнуха пальцем, обращаясь к старшему:
— Это… это же… Разве это не тот самый Фэн-гунгун из дворца? Глава Восточной палаты3?
Этот евнух в столице был почти легендой. Говорили, у него в Пекине бесчисленные роскошные особняки, несметные богатства, золото и серебро без конца и края. Как же он дошёл до такого вида?
— Жить надоело, щенок? — старый стражник резко хлопнул молодого по руке, сбивая его палец вниз, и оттащил в сторону.
Они молча смотрели, как дворцовая стража выводит Фэн Бао за городские ворота.
За стеной стояла бескрайняя снежная мгла.
— Ты, видно, не знаешь, — сказал старый стражник. — На Фэн-гунгуна донесли. Говорят, когда у него дома провели конфискацию, золота, серебра и всякого добра нашли больше, чем во внутреннем дворцовом хранилище. За обман государя и вред державе его должны были казнить. Но император вспомнил, что тот служил ему много лет, и оставил ему жизнь. Сослали в Нанкин — стеречь императорские гробницы.
Тридцать лет река течёт на восток, тридцать лет — на запад.
Всесильный Фэн Бао пал.
- Лу-ван (潞王 / Lù Wáng) – титул младшего брата императора Ваньли; в эпоху Мин княжеские титулы давались членам императорского рода.
↩︎ - Тусы (土司 / tǔsī) — местные наследственные вожди и правители окраинных народов, признанные имперской администрацией и управлявшие своими землями от имени двора.
↩︎ - Восточная палата, Дунчан (东厂 / Dōngchǎng) — тайная служба и политическая полиция Минской империи, находившаяся под контролем дворцовых евнухов.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
