На следующее утро Чжэньнян проснулась от шумной перебранки. Открыв глаза, она увидела, что день уже давно начался.
Она всегда привыкла вставать рано, и потому сама удивилась, что уже в первый день в Нанкине выбилась из своего обычного порядка. Вчера днём она проспала добрых полчаса, к вечеру сонливости почти не осталось, а вдобавок ещё и чужая постель не давала покоя, она долго ворочалась, не могла уснуть, да и думала о многом. Только глубокой ночью её наконец сморил тяжёлый сон. Потому утром она и не проснулась вовремя. Если бы не крики снаружи, пожалуй, проспала бы ещё.
Похлопав себя по лбу, чтобы стряхнуть остатки сна, Чжэньнян накинула одежду и встала.
Снаружи послышался шорох, и Ма Сяо-я, услышав, что хозяйка зашевелилась, внесла горячую воду, откинув полог:
— Чжэнь-гунян, вы проснулись. Сегодня вы спали крепко. Я уж хотела разбудить вас пораньше, но Вторая тётушка сказала, что всё равно спешить некуда, пусть госпожа поспит ещё.
— Угу, — кивнула Чжэньнян, показывая, что поняла.
Она умылась горячей водой, привела себя в порядок, потом села перед туалетным столиком, и Сяо-я принялась расчёсывать ей волосы.
Окна маленького флигеля выходили прямо на задний двор, и шум доносился как раз от склада.
Чжэньнян невольно выпрямилась и чуть подалась вперёд, выглядывая наружу. Оказалось, что дядюшка Цзинмин уговаривал людей вывезти товар. Издали слов было не разобрать, но видно было ясно, что торговцы, державшие здесь свой товар, крайне недовольны. Некоторые особенно горячились, размахивали руками, а Ли Цзинмин только и делал, что складывал ладони, кланялся и с натянутой улыбкой пытался всех умиротворить.
— Это управляющий с самого утра велел людям выносить товар, только нескольким торговцам это совсем не по душе, — живо начала докладывать Сяо-я, которая, как видно, ещё раньше успела послушать, что творится снаружи. — Они говорят, что, когда снимали лавки, всё было заранее оговорено: большой склад во дворе им дают под товар, потому они и согласились арендовать именно здесь. По их словам, наши помещения даже дороже, чем у других, и брали они их как раз потому, что тут есть склад.
— Понятно, — кивнула Чжэньнян.
Тем временем внизу спор разгорелся ещё сильнее. Кто-то даже толкнул Ли Цзинмина, и тот чуть было не сел прямо на землю.
— Ой, может, спуститься посмотреть? Кажется, сейчас всё совсем разойдётся, — обеспокоенно сказала Сяо-я.
— Не нужно. До настоящего скандала не дойдёт, — равнодушно отозвалась Чжэньнян и отстранилась от окна.
Раз Ли Цзинмин сам сказал, что разберётся, она не собиралась вмешиваться. Уладить такую историю можно было только деньгами. А если бы она сама вышла вперёд, то и платить, пожалуй, пришлось бы ей. Нет уж, у неё не было ни малейшего желания подчищать хвосты за Ли Цзинмином. Раз уж весь этот узел завязали они сами, пусть сами и распутывают.
Что же до большого шума, то ни одной из сторон он был не нужен. Даже тем торговцам, что держали здесь товар, невыгодно было раздувать дело. Ведь если всплывёт уклонение от налогов, то первой под удар попадёт именно их братия. А за такой проступок, как говорят, полагалось тридцать ударов палкой и конфискация половины товара. Такие убытки мало кто мог себе позволить.
— О, невестка Гэ вышла… Ай, да она опять в спешке убежала! — продолжала Сяо-я вести своё живое «повествование».
И правильно, что убежала.
Ведь вчера госпожа Фан говорила, что этот товар на склад поставили люди сюньланя Гэ. Раз Ли Цзинмин не в силах сам уладить дело, значит, теперь придётся выходить самому сюньланю Гэ.
Иначе, если всё и правда разрастётся, ему тоже не поздоровится.
Тут Чжэньнян вдруг подумала: а не стоит ли, наоборот, помочь делу разрастись? Тогда можно было бы вполне естественно отобрать у дядюшки Цзинмина его полномочия, да ещё и подставить сюньланя Гэ. Как ни посмотри, очень даже выгодная сделка.
Но, поразмыслив, она всё же отказалась от этой соблазнительной мысли.
Да, нарочно раздуть дело она могла. Но сильный дракон со стороны не давит местную змею, а она пока и сама не дракон. Если скандал действительно станет большим, дядюшке Цзинмину, конечно, не поздоровится, сюньлань Гэ тоже наверняка потеряет часть выгоды, но сильнее всего пострадают те несколько торговцев. А если они попадут в руки особенно жадного или жестокого налогового чиновника, дело и вовсе может кончиться разорением.
К тому же их семье ещё предстояло закрепиться в торговом мире Нанкина, а между торговыми домами всегда тянутся тысячи незримых нитей. Действовать слишком жёстко здесь было нельзя.
Подумав так, Чжэньнян отбросила эту мысль. Возможности ещё будут, незачем спешить именно сейчас.
После этого она вышла из комнаты. Тётушка Ма уже накрыла утреннюю трапезу и пригласила госпожу Хуан. Чжэньнян села есть вместе с ней, и за едой они стали обсуждать, к кому сегодня следует наведаться с визитом.
Перед отъездом Седьмая госпожа перечислила ей несколько домов, которые в прежние времена были близки с семьёй Ли. Ещё и со стороны её деда оставалось несколько старых добрых связей, и туда тоже следовало показаться.
— Я думаю, со всеми остальными пока торопиться не надо, — сказала госпожа Хуан. — Сначала поедем к твоей тётке. Её муж в деле шёлка в Нанкине человек известный, старый знакомец многим. Если он сам представит тебя нужным людям, это будет куда лучше, чем если ты явишься с визитом без приглашения.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян.
— И ещё, — добавила госпожа Хуан, — после этого можно будет сначала заглянуть и в гильдию торговцев Хуэйчжоу.
— Угу, — отозвалась Чжэньнян.
Она прекрасно понимала, что в это время местническое сознание было чрезвычайно сильно, и люди землячились очень крепко. Свой человек — это прежде всего человек из родных мест.
Нередко бывало так, что дома торговые семьи грызлись между собой не на жизнь, а на смерть, а стоило им оказаться на чужбине, как тут же сплачивались, вместе противостоя купцам из других краёв. Потому в ту эпоху хуэйчжоуские, шаньсийские, линнаньские купеческие объединения, да ещё и местные гильдии, — всё это вместе напоминало огромную сцену, где разыгрывались большие и малые представления.
Обсудив это, Чжэньнян и госпожа Хуан сосредоточились на еде. Когда завтрак закончился, тётушка Хуан отправилась отдыхать, а Чжэньнян — готовить подарки для визитов.
Тем временем Гэ Дана созвал нескольких человек в соём доме выпить вина, а заодно велел пригласить актёра распевать арии.
— Вот уж кому повезло, так это Хуан Лану, — сипло проговорил криворотый мужик. — Его два му земли ушли аж за пятьдесят лянов серебра! Да прежде самое большее семь-восемь лянов за му давали. Совсем с ума все посходили.
— И не говори, — подхватил другой. — А я-то как жалею! Знал бы, так попридержал бы свои два му подольше. Я тогда продал за двадцать восемь лянов и радовался, будто сокровище нашёл.
— Я-то, если честно, давно хотел продать, — сказал тот, кого звали Хуан Лан. — Я ведь уже не с того зерна живу, что на земле растёт. Да только старик мой ни в какую не соглашался. Для него хоть горы серебра не стоили того кома сырой земли под ногами, и никакое серебро не сравнилось бы с жёлтым, налитым рисом. Ну что я мог поделать? Оставалось только смотреть, как другие наживаются. А тут после Нового года старик слёг, да так и не поднялся, ещё до конца первого месяца умер. Только тогда я и смог продать землю.
— Ишь ты, ещё и жалуешься, когда такую выгоду ухватил, — скривился другой.
— И что же это нынче творится? — вставил криворотый. — Неужто переход от риса к шелковице и вправду настолько выгоден? Чего это все, как бешеные, землю скупают?
— Ай, да что нам разбирать, что там наверху задумали, — махнул рукой Гэ Дана. — Пейте лучше, пейте.
— Верно, верно. Выпивка — дело куда приятнее, — подхватили остальные, и мужчины снова принялись играть в «кулачки»1.
И тут в комнату вихрем ворвалась Гэ Цюцзе.
Едва переступив порог, она без лишних слов швырнула пригоршню медяков певцам:
— Всё, всё, уходите. Больше здесь петь не надо.
Потом повернулась к остальным мужчинам в комнате:
— Дядюшки, ступайте пока по домам. У моего отца дело. Когда оно закончится, он снова пригласит вас выпить.
Двое певцов поспешно схватили деньги и тут же выскользнули за дверь.
Мужчины тоже выглядели слегка сконфуженными. Тот самый Хуан Лан усмехнулся:
— Экая племянница… замуж вышла, а стала только решительнее. Ладно, на сегодня закончим на этом. В другой раз соберёмся.
С этими словами он вместе с остальными поднялся и ушёл.
Гэ Цюцзе велела управляющему проводить гостей.
Только теперь Гэ Дана уставился на дочь и сердито бросил:
— Это что ещё такое? Влетела и сразу отцу представление испортила. Совсем уже перестала понимать, что прилично, а что нет. Слышал, ещё и выгнала свёкра со свекровью жить чуть ли не в лачугу. Хочешь, чтобы люди тебе вслед в спину пальцем тыкали?
Гэ Цюцзе вскинула бровь:
— Что, Третий брат тебе так ничего и не сказал?
Вчерашняя сцена у ворот дома Ли происходила на глазах у её младшего брата, Гэ Саня. Тогда она велела ему вернуться и позвать отца. Но этот никчёмный трус после одного окрика Чжэнь-гунян и правда не осмелился никого звать. Цюцзе-то думала, что он хоть потом пересказал всё отцу, а выходит — нет, тот так ничего и не знал.
— Не то чтобы Третий не сказал, — раздался в этот момент женский голос. — Просто твой отец вчера вообще домой не явился, небось опять катался где-то по брюху какой-нибудь лисицы2.
Покачивая бёдрами, в комнату вошла Цао. Это была вторая жена Гэ Дана.
— Ладно, ладно, не до этого сейчас, — махнула рукой Гэ Цюцзе. — Вторая матушка, ступайте. Мне нужно поговорить с отцом.
Лишь после того как Цао, явно недовольная, ушла, Гэ Цюцзе рассказала отцу о вчерашнем приезде Ли Чжэньнян и её спутников.
Потом добавила:
— Едва приехали, как сразу проверили склад на заднем дворе. Потом сказали, что его нужно освободить, они будут снова открывать тушечную мастерскую. Отец Ли Чжэнпина боится, как бы с него потом не спросили, вот и велел сейчас вывозить товар. Только хозяин зерновой лавки и хозяин товарного двора ни в какую не соглашаются, там уже скандал. По-моему, дело плохо. Если разрастётся, потом не расхлебаешь. Отец Чжэнпина велел передать тебе: если ты не придёшь и не уладишь всё сам, а дело выйдет наружу, он уже ни за что отвечать не будет.
— Чтоб вас… Пошли! — выругался Гэ Дана, зло сверкнув глазами. — Всё у них так: ни устроить как следует, ни испортить до конца.
С этими словами он велел запрягать повозку и, взяв с собой Гэ Цюцзе, поспешил к дому Ли.
На самом деле Гэ Дана давно уже вынашивал свой расчёт.
Он прекрасно знал, кому по праву принадлежат все эти дома и лавки семьи Ли. И о том, что на уме у супругов Ли, тоже догадывался. На это имущество он и сам поглядывал с жадностью. Уже давно обдумывал, как бы прибрать к рукам весь этот кусок, только сделать это без лишнего шума было нелегко: всё-таки он оставался человеком посторонним.
Тем более что главный род Ли из Хуэйчжоу был отнюдь не из простых.
И тут как раз подвернулся удобный случай: некоторое время назад госпожа Фан стала подыскивать невесту для сына. Тогда-то Гэ Дана и задумал выдать Цюцзе за Ли. А раз семья Ли поначалу не слишком-то понимала, что к чему, он слегка подтолкнул дело, и всё пошло как по маслу.
Но одного брака Цюцзе с Ли Чжэнпином всё равно было мало, чтобы заполучить недвижимость. Тогда он нацелился на большой склад позади дома Ли. А ведь, строго говоря, это был вовсе не склад, когда-то там находилась тушечная мастерская, просто после её закрытия помещение стали использовать как склад.
Гэ Дана хорошо понимал, что за человек эта госпожа Фан: хватка у неё была, да и наживаться она не боялась.
И вот тогда он решил применить приём «бросить кирпич, чтобы выманить яшму»3.
Сначала он нарочно стал использовать склад семьи Ли, позволял торговцам складывать там товар, избавляя их от налога на складское помещение, а заодно и сам клал себе в карман кое-какие деньги.
Это и был тот самый «кирпич», который он бросил.
Стоило госпоже Фан увидеть такой способ наживы, как в ней самой непременно просыпалась жадность.
А дальше Гэ Дана собирался отойти в сторону и больше этим не заниматься.
Он перестанет, и госпожа Фан, конечно же, захочет продолжить. Более того, обязательно продолжит. Вот тогда-то и «яшма» выйдет наружу.
А когда яшма покажется, можно будет уже официально явиться с людьми и схватить их на неуплате налогов. Тогда семье Ли не отвертеться. А он, в знак будто бы родственного снисхождения ради лица Гэ Цюцзе, мог бы выступить добрым человеком: позволить временно переписать имущество на налоговое управление, будто бы под складские нужды, а потом всего лишь доплатить соответствующий налог. Ли Цзинмин с женой, спасая себя, наверняка были бы вынуждены согласиться.
А уж если имущество окажется записано на налоговое управление, вернуть его обратно семье Ли станет невозможно.
Дальше всё было просто: он бы заранее сговорился с нужными людьми, дом прошёл бы через бумаги налогового управления лишь формально и в итоге осел бы у него в руках. Ну а если пришлось бы поделиться выгодой с кем-то ещё — что ж, это было бы невеликой ценой за исполнение желания.
Что до главной ветви семьи Ли из Хуэйчжоу, если бы они потом и приехали разбираться, было бы поздно: что сделано, то сделано. Им оставалось бы только винить Ли Цзинмина, а не его. А насчёт самого имущества, то тут и придраться не к чему: участие в уклонении от налогов, незаконная выгода от налоговых махинаций, конфискация имущества — всё вроде бы законно и по правилам. Семье Ли осталось бы лишь молча проглотить обиду.
Замысел был почти безупречен.
Но кто бы мог подумать, что едва он только бросил свой «кирпич», ещё не успел толком отойти в сторону, ещё даже не вывел наружу «яшму», как в Нанкин явились люди из главной ветви семьи Ли и первым делом ударили как раз по его кирпичу.
Если бы дело и правда разрослось, семье Ли достаточно было бы выставить виноватым одного Ли Цзинмина. А вот он сам при этом угодил бы под удар с головой. Это же всё равно что самому поднять камень и первым же делом разбить им себе ногу.
Такая была хорошая партия, и вдруг её одним ходом наглухо перекрыли. От одной мысли закипала кровь.
Вот почему, явившись в дом Ли с потемневшим от злости лицом, сюньлань Гэ долго уговаривал хозяина зерновой лавки и хозяина товарного двора, пока те наконец не согласились нехотя, через силу, вывезти товар. Но у самого Гэ Дана внутри так и стоял комок злости, который не удавалось ни проглотить, ни выплюнуть.
А Чжэньнян в это время совершенно спокойно листала счётные книги, которые прислал ей Ли Цзинмин.
Прежде они собирались поехать к тётке, но снова заморосил мелкий дождь, и выезжать стало неудобно. Поэтому госпожа Хуан решила подождать, пока прояснится.
И Чжэньнян, конечно, даже не подозревала, что одним лишь осторожным, предусмотрительным шагом уже разбила в прах весь хитрый расчёт сюньланя Гэ.
Хотя, если подумать, само появление Ли Чжэньнян и её людей в Нанкине уже разрушило его игру.
А в прежнем ходе истории — пусть в родословных книгах об этом ничего и не записано — весьма вероятно, что стоило хуэйчжоуским Ли прийти в упадок, как всё их нанкинское имущество тихо перекочевало бы в карман сюньланя Гэ.
- Игра в «кулачки» (划拳 / huáquán) – традиционная застольная игра с выкриками и жестами пальцев, часто во время питья вина.
↩︎ - Лисица (狐狸精 / húlijīng) – в переносном смысле соблазнительница, любовница, женщина, морочащая мужчине голову.
↩︎ - Бросить кирпич, чтобы выманить яшму (抛砖引玉 / pāozhuān yǐnyù) – сначала показать что-то простое или наживку, чтобы выманить более ценную добычу.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
