Старушка, прикрыв рот рукой, рассмеялась и радостно ушла в комнату, а спустя некоторое время вынесла две «большие белые бумажки». «Большими белыми бумажками» называли фаби — из-за инфляции они совсем обесценились!
— Тётушка, — сказал я, — эти деньги сейчас снаружи нигде не принимают, во многих местах их и за деньги-то не считают. Не смогу я на них благовония купить, нельзя ведь нам обманывать Будду.
Старушка в смущении произнесла:
— Ой, у меня тут ещё есть несколько медных монет.
Следуя наставлениям Цзу Е, я принимал и серебряные даяны, и медные монеты без исключения. Пока такая твёрдая валюта в руках, никакие реформы Гоминьдана не страшны.
Я взял монеты и увидел, что их всего три.
— Тётушка, — сказал я, — если совсем ничего нет, то и не надо. Я сам за вас заплачу.
Старушка поспешно возразила:
— Нельзя так, никак нельзя, дитятко. Погоди-ка, у меня тут припрятано несколько чи новой ткани, которую я и ножницами-то не трогала.
Старушка долго копошилась в комнате и наконец вынесла из самых глубин сундука рулон синей ткани — грубое домотканое полотно, которое в деревнях обычно красили в синий цвет и использовали для подкладки одеял.
— Вот это подойдёт, тётушка, — сказал я. — Считайте, я за вас всё пожертвовал.
Старушка от радости рот до ушей расплылась:
— Ох и повезло же мне с тобой, сынок, ох и повезло.
Сказав это, она проводила меня до ворот и медленно проговорила:
— Ступай осторожно, дитятко, у въезда в деревню колодец.
— Понял, тётушка, — ответил я.
Опираясь на бамбуковый шест, я для виду побрёл прочь из деревни, а сам всю дорогу бежал и плакал.
Урожай от моего первого выхода на «поле» был скудным. Не считая тех двух «больших белых бумажек», которые можно было не принимать в расчёт, у меня было лишь несколько чи грубой ткани да три медные монеты.
Но это всё же было лучше, чем у двух других новичков. Один из них вообще ничего не добыл, да ещё и ругань в свой адрес выслушал; другой же, боясь гнева Цзу Е и Батоу, украл железный молоток, которым забивали колышки в абрикосовом саду на окраине деревни, и принёс его, чтобы отчитаться.
Цзу Е сказал:
— Мы — «гадатели», а не воры! Если поле оказалось пустым, так и возвращайтесь с пустыми руками, а воровством и мелкими кражами заниматься негоже!
Тот «малоногий» в страхе тут же пал на колени, посыпая голову пеплом и признавая вину.
— Не твоя это вина, — произнёс Цзу Е. — Второй Батоу!
Второй Батоу немедленно вышел вперёд и опустился на колени:
— Цзу Е!
— Твой человек, тебе его и наставлять! — рявкнул Цзу Е так, что Второй Батоу покрылся холодным потом.
Каждый раз по возвращении с «поля» нужно было детально отчитываться: во-первых, чтобы пересчитать «косуль», во-вторых, чтобы в следующий раз не столкнуться на одном и том же месте. У каждого Батоу была своя книга учёта, но ни одна из них не могла сравниться с той, что была в голове у Цзу Е.
Цзу Е был невероятно проницательным. Когда собрание закончилось, он оставил меня одного.
— Ты размяк сердцем, — сказал Цзу Е.
«Как он узнал?» — пронеслось у меня в голове.
— Ты плакал, — добавил Цзу Е.
— Да, — ответил я. — Потому что мне стало её очень жаль.
— Жаль? — переспросил Цзу Е. — Тебе меня не жаль?
Я глупо уставился на него, не понимая, к чему он клонит.
— Мне куда тяжелее! — воскликнул Цзу Е. — Каждый день десятки стволов нацелены в мою голову, стоит хоть раз не туда наступить — и полетят головы!
Цзу Е был прав. Чтобы заделаться Лао А-Бао в какой-то местности, первым делом нужно было уладить дела с ключевыми фигурами как в официальных кругах, так и в подполье. Ежемесячные подношения были обязательны, а при смене власти приходилось платить вдвойне.
Ведь эти люди могли не только гарантировать тебе безопасность, но и при необходимости помочь провернуть дело. Если доля была достойной, они были готовы продать родного отца. Высокопоставленные чиновники Гоминьдана, богачи Шанхая и даже Сун Мэйлин становились их мишенями. Малые дела обстряпывались на месте, а крупные могли готовиться месяцами или годами, но и куш в них был заманчивым: одно такое дело могло кормить всё общество несколько лет.
Легенды общины
Доход от таких схем был высок, но и риск огромен, ведь цели были не простыми «косулями», а хитрецами, каких поискать. Заставить их стать «единицей» было непросто. Иногда схема давала осечку — случалось, что кто-то «перемётывался» или большая «единица» превращалась в большой «финик».
В таких случаях обычно не обходилось без трупов. А кто именно погибнет, зависело от обстоятельств.
Следовать за Цзу Е значило доверить ему свою жизнь и смерть. Боишься смерти? Как говаривал Цзу Е: «Боишься смерти — иди домой свиней корми!» Ремесло А-Бао — это высокий риск и высокая награда. Посмотрите на окружавших Цзу Е Батоу — каждый из них прошёл через сотни сражений и не раз обманывал смерть!
Начнём с Первого Батоу. Он был золотым убийцей общины: на нём держались все дела, где требовалось пролить кровь, будь то человек, собака или свинья. Среди нынешних Батоу он следовал за Цзу Е дольше всех. Вид у него был свирепый: приземистый, толстый, с абсолютно голой головой. На черепе у него была парша, и как только волосы немного отрастали, начинался нестерпимый зуд, поэтому он никогда их не растил, а брился каждые несколько дней до блеска. На каждом собрании общины его лысина была покрыта каплями пота, будто ему было невыносимо жарко.
Цзу Е принял Первого Батоу в свои ряды в тринадцатом году Республики, как раз на второй год после того, как сам возглавил общину. До того как примкнуть к ним, Первый Батоу был забойщиком свиней, помогал уличному мяснику. Однажды после работы мясник дал ему два цзиня копчёного мяса, но на обратном пути ему преградили дорогу несколько бездельников. Они во что бы то ни стало хотели отобрать мясо, Первый Батоу не отдавал, они полезли в драку, и в итоге он пришёл в ярость. Настоящая драка вовсе не похожа на то, что описывают в романах о боевых искусствах, где всё по правилам и приёмам. Когда дерёшься по-настоящему, в ход идёт всё, что под руку попадётся, всё, что эффективно. Первый Батоу сначала раздавил одному из них яйца, другому выколол глаза, кусался и рвал плоть, а в конце кирпичом размозжил голову третьему. В результате Первого Батоу приговорили к смертной казни.
Эта история тогда наделала много шума. Услышав о ней, Цзу Е решил, что этот человек — стоящий материал, и, заплатив огромную сумму, выкупил его, чтобы тот служил ему. У Цзу Е действительно был намётанный глаз на людей, и Первый Батоу не обманул его ожиданий. Вступив в общину, он сражался отчаянно и яростно; если приходили смутьяны из других банд, он первым бросался вперёд и кромсал людей ножом, даже не моргнув глазом! Есть на свете такие люди, которые при виде крови приходят в возбуждение, и Первый Батоу был именно таким. Все эти годы он хранил верность Цзу Е и, как и Второй Батоу, входил в его личную гвардию.
Если Первый Батоу был из тех, кто возбуждался при виде крови, то Второй Батоу при виде покойников приходил в неописуемый восторг.
Второй Батоу был личностью легендарной. Он последовал за Цзу Е, когда ему было всего пятнадцать лет. Это был тысяча девятьсот двадцать восьмой год, канун Второго Северного похода, когда по многим районам к югу от Янцзы ползли пугающие слухи о «ведьмах, похищающих души». Слухи пошли из Нанкина: говорили, будто маленький мальчик играл на улице с друзьями, когда к нему подошла какая-то женщина, погладила его по голове несколько раз и ушла, после чего ребёнок тут же смертельно побледнел, его конечности оцепенели, глаза уставились в одну точку, он замолчал и с тех пор лишился души.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
