— Разузнай у ворот, кто именно принес это письмо, — поспешно велела Ху-фужэнь. — Где сейчас этот человек? Найди его во что бы то ни стало, мне нужно кое о чем спросить.
Цайлянь ответила «да» и вышла выполнять поручение.
Цинжу не совсем понимала, что к чему. Её а-нян всегда была степенной и невозмутимой, даже перед лицом больших бед. Что же за важное событие произошло, что она в мгновение ока потеряла самообладание? Цинжу осторожно спросила.
— А-нян, что же все-таки случилось? От кого это письмо?
Ху-фужэнь не могла рассказать ей всё в подробностях. Она обернулась и велела позвать Сунь-момо. Эта Сунь-момо пришла вместе с ней из родительского дома и служила ей по сей день, она была доверенным лицом, которому Ху-фужэнь верила безоговорочно. Как только Сунь-момо пришла, она отослала Цинжу.
— Ты ведь еще не закончила переписывать каноны, о которых я просила вчера? Через два дня мы отправимся в храм Дафосы исполнять обет, так что ни в коем случае не задерживайся. Иди.
Цинжу не посмела спорить. Совершив поклон, она вышла в наружные покои, однако помедлила и не стала уходить далеко. До нее донеслись приглушенные проклятия а-нян.
— Поистине, человеческое сердце никогда не знает довольства1! Сколько им было дано прежде? На что угодно хватило бы, чтобы завести свое дело и кормиться. А теперь, спустя десять с лишним лет, они снова пришли просить. Знай я, что так будет, еще тогда следовало проявить жестокость и покончить со всем раз и навсегда…
Всего лишь получение одного письма, а в покоях Ху-фужэнь поднялась нешуточная суета, пришла доверенная старуха-прислужница, а люди, посланные на поиски, уже вышли за вторые ворота. Тао-момо, выждав за грудой камней в саду камней, вернулась в Даньюэсюань и в подробностях доложила Цинъюань о виденном и слышанном, уверенно заключив.
— Похоже, это несомненно тайтай.
Цинъюань сидела неподвижно. Пока она ждала вестей, на душе у нее было тревожно, но теперь чувства наконец улеглись. Даже если придется умереть, нужно стать духом, знающим истину2. В конце концов необходимо выяснить, кого следует ненавидеть. На самом деле в письме к Ху-фужэнь ничего особенного написано не было, лишь слезная просьба, мол, нынче семье не на что жить, и пусть фужэнь вспомнит их былые труды и заслуги и одолжит немного денег на обзаведение делом, а они вовек пребудут благодарны за ее великую милость. В этом мире не так много людей, способных напрямую требовать денег у жены цзедуши. Очевидно, они осмелились открыть рот, лишь имея на руках улики. Если бы в сердце Ху-фужэнь не было демонов, она могла бы не придавать этому письму значения, но сейчас она потеряла голову, в семье одна за другой грядут две свадьбы, лаое на днях должен вернуться домой, и если не успеть расплатиться с этими подлецами заранее, а дело позже выплывет наружу, боюсь, будет трудно со всем разобраться.
Цинъюань глубоко вздохнула.
— А люди из покоев тайтай ходили к Мэй-инян?
Тао-момо ответила, что нет.
— Я следила из-за камней до самых сумерек, и никто от Тайтай не направлялся в сторону двора «Гранатовых цветов».
Значит, со стороны Мэй-инян пока не стоит утруждаться проверками. Если бы они были в сговоре, Ху-фужэнь ни за что не пожелала бы в одиночку укрываться от ветра и дождя, она бы в первый же миг призвала сообщницу, чтобы вместе искать выход. Цинъюань, поразмыслив, сказала.
— Раз уж пьеса дошла до этого места, нужно доиграть ее до конца. Серебро пусть примут, считайте это платой за труды для сына момо и слуг. Только, момо, накажите им быть предельно осторожными, боюсь, как бы тайтай не озлобилась и не решилась на крайние меры.
Тао-момо кивнула.
— В остальном они сами разберутся… Не хочет ли гунян воспользоваться этим попутным ветром, чтобы свергнуть тайтай?
В тот же миг несколько пар глаз уставились на нее в оцепенении. Цинъюань знала, что они беспокоятся, и спокойно улыбнулась.
— Столько лет прошло, даже если все откроется, никто не станет вершить суд. Всего лишь две инян, кто станет принимать их жизни в расчет! Но, у каждой обиды есть виновник, а у каждого долга — заимодавец. Теперь, когда я все знаю, у моей а-нян появилась надежда.
Тао-момо согласно закивала.
— Гунян, будьте спокойны. Благородный муж мстит и через десять лет, еще не поздно. Не скрою от гунян, я только что испугалась, что вы не сдержитесь. Тайтай личность суровая, а гунян еще молоды, где вам с ней тягаться!
Да, Ху-фужэнь достигла таких лет, что съела соли больше, чем Цинъюань съела риса. Если дело дойдет до открытого столкновения, у нее найдется множество способов выкрутиться. Сейчас, имея на руках лишь эти крохи доказательств, Цинъюань все равно что бьет яйцом о камень3. Открыто наживать врага не к добру, в будущем при малейшем шорохе у людей появится повод чинить козни против Даньюэсюань, разве это не убыток?
Она слегка кивнула и, поглаживая колени, пробормотала себе под нос.
— В знатных домах ссоры между женами и наложницами, дело обычное, и то, что они доводят до смертей, тоже случается часто. Те бессердечные женщины, безусловно, отвратительны, но разве мужчина, который затевает раздоры, а затем смотрит со стороны, не достоин ненависти? У моей а-нян была несчастливая доля, и у Ся-инян была несчастливая доля, они встретили такого человека, как лаое, который позволял творить в задних покоях подобные злодейства ради устранения инакомыслящих, явив тем самым свое истинное лицо во всей неприглядности. Только одного я не понимаю, почему тайтай не терпела мою а-нян и Ся-инян? По совести говоря, Мэй-инян родила двоих сыновей одного за другим, ей следовало больше всего опасаться именно ее.
Тао-момо объяснила, что гунян того не знает.
— Мэй-инян прежде была служанкой, вхожей в спальню лаое. Кто из нынешних господ не держит в покоях пару-тройку девиц до свадьбы? У лаое их было три или четыре. Когда Тайтай вошла в дом, она троих отослала, оставив лишь Мэй-инян. Во-первых, Мэй-инян умела себя вести и во всем ей потакала, а во-вторых, тайтай нужно было стяжать славу добродетельной жены, вот она и оставила одну для видимости, чтобы люди за спиной не судачили. Кто же знал, что чрево Мэй-инян окажется столь плодовитым? Когда родились двое гэгэ, от нее стало совсем невозможно избавиться, пришлось оставить как есть. А наложницы, пришедшие позже, из-за того, что были окружены чрезмерной милостью, порой неизбежно вели себя заносчиво. Тайтай не могла на это смотреть, вот и не желала их терпеть.
Цинъюань вздохнула.
— Если говорить о тех, кто достоин жалости, то Цинжун еще несчастнее меня. Хоть я и лишилась матери, меня любили и баловали дедушка и бабушка Чэнь, вырастив как сокровище. А Цинжун? Она попала под крыло тайтай, и ее положение, конечно, не сравнить с положением Цинжу. Ее родная мать погибла от рук тайтай, а она должна быть ей за это благодарна, во всем льстить Цинжу и оттачивать свой острый язык, не желая уступать даже тогда, когда неправа.
— То, что гунян в такой момент может подумать о трудностях Сань-гунян, доказывает, что ваша душа шире, чем у них всех, — искренне произнесла Баосянь, и в ее словах не было ни тени лести. — Снаружи все говорят, что усадьба Се, это гнездо богатства и знати, но кто знает, какой мрак царит под светильником. Для гунян было лучше вырасти в семье Чэнь, чем в усадьбе Се есть хлеб, глядя в чужие лица. Сейчас хоть и трудно, но если стиснуть зубы и продержаться три-пять лет, то в конце концов наступит день, когда вы выбьетесь в люди.
Цинъюань улыбнулась.
— Кто знает, что будет через три-пять лет.
— А, по мне, так и трех лет ждать не нужно, — вставила Чуньтай. — Тот Даньян-хоу ди-цзы очень хорош. С чего бы ему сегодня так стремиться в наш дом, как не ради гунян!
Цинъюань невольно рассмеялась.
— Ради меня? Ты слишком высокого мнения обо мне. Он в близкой дружбе с Кайго-бо гунцзы и к тому же соученик старшего гэгэ и остальных. Разве не в порядке вещей для него заглянуть в усадьбу Се? — она знала, что если Чуньтай начнет говорить о подобном, то не закончит, и потому обернулась к Тао-момо. — Делайте все так, как я сказала вначале, только не позволяйте Тайтай увидеть истинного Будду. Послезавтра всем нужно быть осторожными. Когда они придут в себя, то непременно станут следить за Даньюэсюань.
Тао-момо ответила «да» и, воспользовавшись моментом, когда повсюду запирали двери на засов, вышла из сада.
Снаружи кухонные служанки принесли вечернюю еду. Чуньтай принялась расставлять блюда впереди под цветочной галереей. Баосянь подошла, чтобы повязать Цинъюань нагрудник, и с улыбкой заметила.
— Я согласна с той девчонкой Чуньтай и думаю, что она не ошибается. Вам, гунян, все же стоит быть внимательнее.
Цинъюань была совсем молодой девушкой, и то, чтобы она в одиночку приглядывалась к какому-то гунцзы как к возможному спутнику жизни, было бы слишком преждевременно и опрометчиво. Однако, поразмыслив еще раз, она поняла, что они правы, усадьба Се в конечном счете не то место, где можно остаться надолго. Лаотайтай то и дело твердит, что собирается растить ее как старую деву, разве такие мысли подобает иметь бабушке? Она всеми правдами и неправдами вытребовала ее из семьи Чэнь лишь для того, чтобы на законных основаниях загубить ее жизнь?
В любом случае, сейчас нельзя спешить, во всем нужна умеренность. Пусть то письмо сыграет свою роль. Цинъюань по-прежнему сохраняла спокойствие, но на стороне Ху-фужэнь, очевидно, было неспокойно.
Это беспокойство заметили даже обе невестки. Пэй-ши сказала.
— Да-саоцзы в последние дни, должно быть, слишком занята, лица на ней нет.
Цзян-ши лишь отшутилась.
— Да-лaoe вот-вот вернется, Да-саоцзы, боюсь, и поспать толком не может.
Цинъюань немного постояла рядом, затем развернулась и вслед за тремя сестрами вошла в верхние покои лаотайтай.
Внучки повзрослели, пришло время обещать их в жены. Только теперь лаотайтай стала смотреть на них как на взрослых людей и изволила вести с ними домашние беседы.
— В семьях, где много дочерей, труднее всего устроить первый брак. Как только первая выйдет замуж, она станет опорой для следующей, и тогда о замужестве сестер можно не беспокоиться. На днях из дома Кайго-бо прислали подарки на помолвку, так что за Цинхэ я теперь не волнуюсь, в конце концов, она попадет в достойную семью и в будущем сможет присматривать за младшими сестрами, — помолчав, она добавила. — Вчера Тайтай приходила ко мне, говорила о Даньян-хоу ди-цзы… Судя по настрою Да-тайтай, она хочет сосватать его за Цинжу.
Стоило лаотайтай закончить, как лицо Цинжу стало красным, словно кровь. Поскольку лаотайтай не делала из этого тайны перед остальными, Цинжу приняла смиренный вид и, теребя край одежды, проворчала.
— А-нян слишком уж поторопилась, почему она не спросила моего мнения…
Цинхэ презрительно скривила губы и повернулась посмотреть на лицо Цинъюань.
Се лаотайтай тоже намеренно или нечаянно взглянула на Цинъюань и с грустью произнесла.
— Тайтай всегда была крайне решительной, и видя ее непреклонность, мне неловко отказывать ей. Однако я уже говорила, брак с семьей Даньян-хоу, дело непростое, Ци слишком велико для пары4. Законная Хоу-фужэнь родила лишь одного сына и непременно будет придирчива ко всему. Разве легко придется невестке в том доме? Но Тайтай и слушать не желает. Того Сяо хоу-е я видела лишь раз или два и не могу сказать, каков он нравом… Вы, сестры, смотрели на него со стороны, что скажете?
Этим она намеренно прощупывала почву у Цинъюань. В сущности, не было нужды ее опасаться, но только недавно говорили, что этот союз не по чину, а сегодня уже дали согласие Цинжу, в конце концов, перед Цинъюань было неловко.
Цинъюань же, хоть с виду и казалась простушкой, вовсе не была дурой. Пристрастность лаотайтай даже не скрывалась, в конце концов, разве может какая-то маленькая дочь наложницы быть так же важна, как законная дочь? Не говоря уже о разнице между теми, у кого есть мать, и теми, у кого ее нет, даже будь ее а-нян жива, в такой момент она не смогла бы вставить ни слова.
Цинхэ ответила не сразу.
— Я видела Даньян-хоу гунцзы лишь однажды, не могу судить, хорош он или плох… Сы-мэймэй, а ты что думаешь?
Цинъюань улыбнулась.
— Я тоже видела его лишь раз на Весеннем пиру, не стоит мне самовольно судить о нем. Но, если говорить о соответствии, то Эр-цзецзе и он, пара весьма подходящая.
Только тогда Цинжу успокоилась. Видя, что Цинъюань не смеет возразить, она еще больше возгордилась, даже ее высоко поднятый подбородок словно говорил: «Считай, что ты вовремя проявила благоразумие».
На самом деле лаотайтай заранее предвидела, что Цинъюань отступит. Так даже лучше, с ее положением, даже если между ней и Даньян-хоу ди-цзы что-то и было, из этого вряд ли вышло бы что-то хорошее. Тайтай хочет использовать Цинжу для родства, по крайней мере, их происхождение совпадает. У лаотайтай были свои соображения, браки детей прежде всего служат славе рода, и ничто не может быть выше достоинства фамилии. Цинхэ, будучи дочерью наложницы, выходит в дом Кайго-бо, а Цинжу законная дочь, и она, разумеется, должна стоять на голову выше Цинхэ.
— Раз так, при следующей встрече с чжичжоу-фужэнь попросим ее выступить посредницей для обеих сторон, — лаотайтай в своих словах снова оставила путь для отступления. — Впрочем, семья Даньян-хоу славится своей неуступчивостью. Если удастся сговориться, хорошо, а если нет, не о чем будет и жалеть.
Выслушав наставления бабушки, все гуськом вышли наружу. Цинжу все не унималась и, догнав Цинъюань, сказала.
— В душе ты, небось, ненавидишь меня? Думала, что тебе выпал шанс взлететь высоко, и не ожидала, что я перехвачу добычу на полпути.
Цинъюань втайне посмеивалась, еще и черточки не написано, а говорить о перехвате, ещё слишком рано. Цинжу привыкла властвовать, но ума у нее было немного. То, как она заносчиво бахвалилась перед ней, выглядело так, будто она была абсолютно уверена, что семья Даньян-хоу на нее позарится.
Разумеется, мысли мыслями, но на лице Цинъюань по-прежнему сияла искренняя улыбка.
— Эр-цзецзе, не поймите превратно. Каждое слово, сказанное мной бабушке, истинная правда. Мы самые близкие сестры, и если Эр-цзецзе выйдет замуж в усадьбу Даньян-хоу, это и для меня будет честью.
Цинжу хмыкнула.
— Хватит тебе подлизываться. Скажу честно и не побоюсь, что ты обидишься. Красотой и талантом ты не обделена, да жаль только, что в прошлой жизни добродетели у тебя не хватило, раз угораздило родиться из утробы инян. Если и винить кого, так вини свою мать! — высказав эти колкие слова, она, задрав нос, удалилась.
Желание мерить все статусом законных и побочных детей оскорбило не одну лишь Цинъюань. Цинхэ, глядя ей в спину, процедила сквозь зубы.
— Амитабха, буду ждать, когда возмездие настигнет ее в этой же жизни, этот день непременно придет!
Цинъюань же вовсе не приняла это близко к сердцу. Она улыбнулась.
— Я вчера окрасила отрез ткани способом узелкового батика, такой узор прежде никогда не получался. Прошу Да-цзецзе взглянуть. Если понравится, я поднесу его вам, чтобы сшили юбку.
______________________
- Человеческое сердце никогда не знает довольства (人心不足, rén xīn bù zú) — о чьей-либо ненасытности, жадности. ↩︎
- если придется умереть, нужно стать духом, знающим истину(死也做个明白鬼, sǐ yě zuò gè míngbai guǐ) — знать правду о своей гибели или неудаче, чтобы не иметь сожалений. ↩︎
- Бить яйцом о камень (以卵击石, yǐ luǎn jī shí) — обреченная на провал попытка слабого выступить против сильного. ↩︎
- Ци слишком велико для пары (齐大非偶, qí dà fēi ǒu) — союз с семьей, значительно превосходящей по статусу, не будет удачным. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
