Юэцюань приняла приказ лаотайтай и быстрым шагом направилась к Даньюэсюань, где жила Сы-гунян.
Послеполуденное время было ленивым и томным. В дворике Сы-гунян пышно цвел гранат, ярко-красные гроздья цветов, у подножия ступеней, сливались в цветочное море. Распахнутые настежь, решетчатые окна главной комнаты, выходили прямо на это гранатовое дерево. В окне виднелся силуэт, наполовину скрытый листвой, угадывались лишь густые черные волосы и прелестный профиль.
— Юэцюань-цзецзе пришла? — Чуньтай с улыбкой вышла навстречу. — Каким ветром занесло цзецзе?
Юэцюань слегка сжала её руку и, обернувшись, посмотрела на окно кабинета.
— Я ищу Сы-гунян.
Цинъюань, услышав их голоса, отложила кисть и встала. Баосянь вышла, чтобы встретить гостью, и вполголоса спросила.
— Что-то случилось?
Юэцюань была расположена к Сы-гунян и пришла передать весть лично, чтобы заранее предупредить её. Она подошла и поприветствовала Цинъюань, после чего серьезно произнесла.
— Лаотайтай велела мне позвать гунян в сад Хуэйфанъюань. Не медлите, скорее пригладьте волосы и ступайте.
Цинъюань немного удивилась. Заметив, что выражение лица Юэцюань гораздо суровее обычного, она сказала.
— Цзецзе, если есть что сказать, прошу, не скрывай от меня ничего.
Одновременно она подозвала Чуньтай, чтобы та привела в порядок волосы на висках с помощью гребня, и сменила верхнее платье.
Юэцюань оглянулась на дверь и тихо проговорила.
— Лаотайтай только что проводила гуаньчаши-фужэнь. Та явилась из-за того, что Даньян-хоу гунцзы заговорил со своей матерью о желании сосватать Сы-гунян. Сейчас в усадьбе хоу котел взорвался1, и наверняка назревает беда. Хоу-фужэнь попросила гуаньчаши-фужэнь встретиться с лаотайтай, и этого пламени не избежать, оно обязательно опалит и вас, гунян. Скорее подумайте, как отвечать на вопросы лаотайтай.
В голове у Цинъюань загудело. На самом деле, когда Ли Цунсинь произносил те слова, она догадывалась, что дело может принять такой оборот. Однако тогда она еще надеялась на авось, полагая, что хоу-гунцзы не станет действовать столь опрометчиво. Кто же знал, что она его переоценила.
Ей было всего четырнадцать лет, и в такой ситуации сердце невольно затрепетало, а лицо побледнело. Баосянь поспешила утешить её.
— Гунян, сохраняйте спокойствие. Если лаотайтай действительно станет отчитывать вас за это, не бойтесь, просто скажите правду.
Цинъюань пришла в себя и со вздохом произнесла.
— Я не ищу неприятностей, но неприятности сами стучатся в дверь. Знай я заранее, лучше бы вовсе не знала этого гунцзы, было бы меньше хлопот.
В её словах и впрямь сквозило желание отступиться. Подобные молодые господа из знатных домов пекутся лишь о себе, не заботясь о жизни других. Даже по этому мелкому случаю было видно, что им явно не по пути.
Раз уж избежать встречи невозможно, оставалось только подчиниться судьбе. Закончив сборы, она отправилась в Хуэйфанъюань. Едва она переступила порог, как следом прибыли Ху-фужэнь и Цинжу.
Лаотайтай сидела на почетном месте, выпрямив спину. Когда Цинъюань поприветствовала её, на лице старухи не было ни тени тепла. Она сердито спросила.
— Отвечай, что у тебя общего с тем Даньян-хоу ди-цзы?
Цинъюань, опустив голову, ответила.
— Отвечаю бабушке, внучка вела с ним пристойные беседы раза два или три, и не знает, о чем именно спрашивает бабушка.
Лицо лаотайтай исказилось от гнева, её явно не устроил такой легковесный ответ. Сидевшая сбоку Ху-фужэнь застыла, словно каменное изваяние, с холодным и жестким выражением лица. Лишь глаза её двигались, она перевела взгляд на Цинъюань и принялась разглядывать её так, будто смотрела на кошку или собаку.
— Разве я не говорила тебе, чтобы ты не смела завлекать Даньян-хоу ди-цзы? Почему же ты не послушалась? Теперь люди пришли к нам в дом, чтобы во всем разобраться. Ладно бы я, рискуя своим старым достоинством, старалась ради твоего благополучия, но куда прикажешь деть лицо семьи Се?
Лаотайтай с такой силой ударила по столику на кане, что звук был слышен даже снаружи. Её прямой голос в гневе напоминал звон литавр, а слова так и сыпались, хлестая девушку.
— Не думай, что я не ведаю о твоих помыслах. Раньше, когда я наставляла тебя, ты, верно, решила, что я хочу разрушить твой брак. На словах соглашалась, а в душе наверняка была недовольна. Я прожила долгую жизнь и всякое видела. В конце концов, ты, дочь моей семьи Се, неужели бабушка станет вредить тебе! Усадьба Даньян-хоу, хорошая партия, это правда, но тебе она совершенно не подходит. Люди говорят: «Шить шапку точно по голове»2. Сможешь ли ты носить эту шапку, или мне стоит разъяснить тебе подробнее? Обычно ты кажешься мне чрезвычайно умной и смышленой, но кто же знал, что в деле, касающемся тебя самой, ты так поглупеешь. Теперь погляди, люди прислали посредника, чтобы откреститься от тебя. Спрошу тебя, как ты после этого людям в глаза смотреть будешь?
Слова эти заставили Цинъюань замолчать. На душе у неё было горько от обиды, и она всё больше злилась на Ли Цунсиня за его самоуправство.
Ху-фужэнь, видя, как сильно рассержена лаотайтай, и замечая, что Цинъюань молчит, словно тыква-горлянка с зазубренным горлышком3, принялась успокаивать старуху.
— Мать, уймите гнев. Не стоит губить здоровье из-за злости.
Цинжу, стоявшая рядом, язвительно вставила.
— Сы-мэймэй, истинная умелица. Наши браки зависят от воли родителей, и только Сы-мэймэй потихоньку сама себе даже мужа подыскала.
Услышав это, Цинъюань очень хотела возразить, но в итоге сдержалась. В такой момент иного выхода не было, чем больше скажешь, тем сильнее разгорится пламя. Она тихо произнесла.
— Бабушка, не гневайтесь. У внучки и вправду нет никаких близких отношений с гунцзы из дома хоу, бабушка должна мне верить.
Для Се лаотайтай и Ху-фужэнь эти слова звучали крайне неискренне. Они еще не успели возразить, как вперед выскочила Цинжу.
— Никаких отношений? Ребенка трехлетнего вздумала обмануть! Если нет отношений, зачем он присылал тебе печенье? Если нет отношений, зачем он втайне писал тебе письма?
После этих слов лаотайтай и Ху-фужэнь почувствовали себя крайне неловко. Цинжу была прямолинейна и любила перебивать других. Никто прежде не упоминал о том письме открыто, а теперь, когда она выболтала всё, стало очевидно, что старшие сговорились и обвели Цинъюань вокруг пальца, чтобы та не смогла пойти на встречу с Даньян-хоу гунцзы.
Воспитывать такую прямолинейную особу, пожалуй, самое трудное дело на свете. Цинъюань вдруг почувствовала некое подобие жалости к лаотайтай и Ху-фужэнь, поэтому опустила голову и больше не проронила ни звука.
Всё же старый имбирь острее молодого. После недолгого молчания лаотайтай вернулась к теме.
— Эта Даньян хоу-фужэнь тоже поступила неподобающе. Если в её собственном доме не всё ладно, следовало решать это за закрытыми дверями. Нет никакой причины приходить в чужой дом с обвинениями. В их семье молодой господин, привыкший к свету, а в моей, девица, не покидающая покоев. Являться к нам за объяснениями, просто курам на смех!
Ху-фужэнь певуче отозвалась.
— Мать совершенно права. На свете много неразумных людей, разве можно поручиться, что каждый поступит верно? Как бы то ни было, сегодня мы всё выяснили, и теперь у нас в душах есть покой, делу между Сы-яту и Даньян-хоу ди-цзы ни за что не бывать.
С этими словами она посмотрела на Цинъюань с сочувствием во взгляде, однако на её губах играла улыбка.
— Сы-яту, ты тоже должна понимать. Теперь, когда всё ясно, вовремя отступись и выкинь эти мысли из головы.
Цинъюань смотрела на улыбку Ху-фужэнь. Эта улыбка была острой, как нож. Вероятно, та уже прикидывала, что раз у Цинъюань ничего не вышло, то у Цинжу появилась надежда. Неизвестно почему, но чувство обиды переполнило грудь, едва не разорвав сердце. Закусив губу, она внезапно выпалила с нескрываемым сожалением.
— Выходит, нашей семье больше никогда не породниться с усадьбой Даньян-хоу?
Цинжу опешила и, уставившись на неё, насмешливо спросила.
— Откуда у Сы-мэймэй такая уверенность? Неужто ты возомнила, что семья Се должна держаться лишь на тебе?
Лаотайтай опустила глаза и втайне вздохнула. Если говорить об уме, то Сы-яту была гораздо умнее Эр-гунян. Вторая только и знала, что стремиться быть первой и выказывать силу, не понимая даже простых истин. Если бы она и впрямь вошла в дом хоу, от неё, пожалуй, и костей бы не осталось.
Цинъюань твердо решила ударить по больному месту Цинжу. Возможно, это был удар «погубить тысячу врагов, потеряв восемьсот своих», но в пылу гнева она уже не заботилась об этом.
— Неужели Эр-цзецзе не слышала поговорку, «Оставить ниточку человеческих чувств, чтобы легче было встретиться в будущем»4? Раз хоу-фужэнь не оставила даже капли чувств и напрямик подослала посредника в наш дом, смысл ясен, усадьба Даньян-хоу не желает родства с усадьбой Се. И неважно, дочь ли это от наложницы или законная дочь, виновна она или нет, они не возьмут в жены никого.
Она улыбнулась, и улыбка её была полна безразличия.
— Подумайте, Эр-цзецзе, обе семьи, почтенные и знатные дома. Есть еще поговорка, «Нет соли — и рассол сойдет»5. Если это выплывет наружу, разве люди не засмеют нас до смерти? О случившемся сегодня я и впрямь не ведала. То, что с Даньян-хоу гунцзы ничего не вышло, не вызывает у меня сожалений. Мне лишь жаль Эр-цзецзе. С вашим происхождением выйти замуж в дом хоу не составило бы труда, но теперь этот путь отрезан. Эр-цзецзе, вам тоже стоит оставить эти помыслы.
После этих слов Ху-фужэнь не выдержала и резко встала. Цинжу не была сильна ни в чем, кроме рукоприкладства. Не говоря ни слова, она замахнулась и влепила Цинъюань пощечину.
Раздался звонкий хлопок, подобно молнии и искре обжегший щеку. Присутствующие вскрикнули от неожиданности. От удара у Цинъюань помутилось в голове, и она долго не могла прийти в себя.
— Что же вы делаете, Эр-гунян? — Баосянь, разгневанная и встревоженная, заслонила собой хозяйку и воскликнула. — Если наша гунян в чем-то виновата, её накажут Лаотайтай и Тайтай. Эр-гунян сама пустила в ход руки, смотрите, как бы не уронить собственное достоинство!
Ударив сестру, Цинжу и сама испугалась, но, полагаясь на то, что её статус выше, чем у Цинъюань, не желала уступать ни слова.
— Я учу её вместо бабушки! Что она только что наговорила? Что значит «нет соли — и рассол сойдет»? Кто здесь соль, а кто рассол? У кого есть лицо, а у кого его нет?
Драка между сестрами была событием, которого в усадьбе Се не случалось с самого её основания. Лаотайтай пришла в ярость и, ударив по столу, закричала.
— Я еще не умерла, а вы уже взбунтовались!
Ху-фужэнь, видя, что дело принимает дурной оборот, принялась подавать знаки Цинжу. В это время Цинъюань, закрыв лицо руками, горько разрыдалась. Ху-фужэнь, подобно любой матери, чьи дети натворили бед и которая жаждет сгладить углы, раздала всем сестрам по серьгам, виня и правую, и виноватую.
— Мы в одной семье, и зубы порой задевают язык. Твоя цзецзе поступила неучтиво, ударив тебя, и я прошу у тебя прощения за неё. Однако ты, девица из покоев, должна знать меру и понимать, какие слова следует говорить, а какие нет, — она небрежно вытерла ей слезы краем, пахнущего орхидеей, платка. — Ну полно, полно, не плачь. Столько глаз на тебя смотрят, не позорься перед слугами.
Получила пощечину она, а позора перед людьми бояться должна была тоже она, подобные кривые доводы могла изречь лишь Ху-фужэнь. Цинъюань слегка дернулась, высвобождаясь из-под платка, пахнущего орхидеей, и поклонилась лаотайтай.
— Бабушка, за то время, что Цинъюань вернулась, вы видели, как со мной обращалась вся семья. Я выросла в чужом доме и не обучена правилам семьи Се, и раз теперь Эр-цзецзе приходится учить меня собственноручно, я чувствую, что это невыносимо. Прошу бабушку сжалиться надо мной и отпустить меня обратно в семью Чэнь. С этого дня мы не будем знаться с семьей Се, просто считайте, что такого человека, как я, никогда не существовало.
Сказав это, она снова поклонилась и, не дожидаясь ответа лаотайтай, повернулась, чтобы уйти. Этим она вынудила старуху выразить свою позицию. Лаотайтай велела слугам у дверей задержать её и, нахмурившись, произнесла.
— Ты, плоть и кровь семьи Се, и к семье Чэнь не имеешь никакого отношения. Даже если дома что-то идет не так, не следует при каждом удобном случае грозиться уходом. Семья Чэнь лишь растила тебя несколько лет, а семья Се, твои корни. Сегодня я позвала тебя, чтобы дать пару наставлений, кто же знал, что всё закончится ссорой… — с этими словами она взглянула на Цинжу, и та от испуга словно уменьшилась вдвое, лаотайтай гневно прикрикнула. — Что ты там сжалась? А ну, подойди и извинись перед мэймэй!
Лаотайтай хотела замять дело. Она не желала ни отпускать внучку, ни вершить справедливость, в конце концов, Цинжу выросла у неё на глазах, и привязанность к ней была сильнее, чем к чужаку. Если бы Цинжу действительно склонила голову, Цинъюань, возможно, проявила бы снисходительность, но Цинжу и не думала об этом. Она смотрела на сестру с затаенной злобой, виня её в неуступчивости и желая прожечь в ней дыру своим взглядом.
Цинъюань же обрела спокойствие. Ху-фужэнь погубила её мать, а теперь еще и Цинжу притесняет её. В будущем, когда придет время сводить старые и новые счеты, никто не сможет её упрекнуть.
Она отступила на полшага.
— Раз Эр-цзецзе не желает, бабушке не нужно её принуждать. Я приму эту пощечину от Эр-цзецзе, спасибо ей за науку. Уже поздно, я возвращаюсь в Даньюэсюань. Бабушка, не гневайтесь, внучка удаляется.
Когда она вышла из Хуэйфанъюань, уже начинались сумерки. Баосянь поддерживала её на обратном пути и, в отличие от прежних времен, не проронила ни слова.
Цинъюань это показалось странным. Она повернула голову, чтобы посмотреть на неё, но та быстро отвернулась, утирая слезы плечом.
Прежнее сердце, твердое как железо, вдруг смягчилось. Как удивителен этот мир, ни один кровный родственник не пожалел её, и лишь человек, приставленный служить ей, подарил ту заботу, которую она не могла получить от родных. Она улыбнулась и ласково утешила Баосянь.
— Это пустяки. Впереди еще много времени. Сегодня она вдоволь потешила свою гордость, но завтра я непременно заставлю её заплатить вдвойне.
Баосянь печально улыбнулась.
— Я знаю. Гунян уступила ей в этот раз, и теперь она всю жизнь будет должна гунян за эту пощечину. Мне просто… просто обидно за вас. Такая прекрасная девушка…
— Я не из золота сделана, что мне одна пощечина? — Цинъюань слегка коснулась уголка губ.
Баосянь крепко сжала её руку.
— Наступит день, когда и наша гунян станет для кого-то сокровищем. Сегодняшние страдания, это искупление бед ради будущего богатства и знатности.
Вот так, что горьким людям нужно уметь утешать самих себя. Цинъюань только собиралась пошутить с ней, как вдруг увидела лаое, поспешно входящего в Хуэйфанъюань. На этот раз он был не один, за ним следовали несколько сопровождающих. Вид у него был такой взбудораженный, что, по всей видимости, на службе произошли какие-то перемены.
____________________________
- Котел взорвался (炸了锅, zhà le guō) — поднялся невообразимый шум, начался переполох. ↩︎
- Шить шапку точно по голове (可着头做帽子, kě zhe tóu zuò mào zi) — действовать сообразно своим возможностям и положению. ↩︎
- Тыква-горлянка с зазубренным горлышком (锯嘴葫芦, jù zuǐ hú lu) — крайне молчаливый человек, из которого слова не вытянешь. ↩︎
- Оставить ниточку человеческих чувств, чтобы легче было встретиться в будущем (人情留一线，日后好相见, rén qíng liú yī xiàn, rì hòu hǎo xiāng jiàn) — не сжигать мосты окончательно, чтобы сохранить возможность для общения. ↩︎
- Нет соли — и рассол сойдет (没有盐，卤也将就, méi yǒu yán, lǔ yě jiāng jiù) — за неимением лучшего приходится довольствоваться тем, что есть. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
