Поминальная служба по её матери в этом году была обречена не быть такой спокойной, как в прошлые годы. Возможно, путь впереди таил в себе немало опасностей, но, вырвавшись из стен глубокого поместья, Ху-фужэнь могла многое предпринять, да и сама Цинъюань получила простор для действий.
Будь она дочерью из обычной семьи, то, даже заметив коварные замыслы законной матери, вряд ли смогла бы им противостоять. Но Цинъюань выросла в семье Яо, где дедушка и бабушка Чэнь всем сердцем заботились о ней. Богатые личные средства бабушки могли гарантировать, что она не окажется в беспомощном положении из-за нужды, а дедушка мыслил более практически, он опасался, что в критический момент у неё не окажется людей, способных спасти её из огня и воды.
— Ты не знаешь, в тех семьях, что выглядят блестящими, интриги во внутренних покоях бесконечны. Словно соперничество жен и наложниц за благосклонность, не говоря уже о чужих людях, даже в нашей семье такое бывало. Твоя бабушка в своё время была на редкость суровым человеком, под разными предлогами она отослала всех моих наложниц из нескольких покоев, и я ничего не мог возразить. Она ведь была хозяйкой дома, а хозяйка, это та, кто держит в руках тыл мужчины.
Говоря об этом, дедушка покачал головой с беспомощной улыбкой на лице. Из-за того, что прошло слишком много времени, былая досада уже осела в красильном чане лет, став совсем легкой. У него была привычка время от времени возвращаться к сказанному.
— Впрочем, твоя бабушка и впрямь была мастерицей вести дела. Мне в этой жизни не суждено было иметь сыновей, и разве братья и дядья из других ветвей рода не замышляли за спиной прибрать к рукам семейное имущество? Но, твоя бабушка умела держать удар, она управляла домом так, что он был подобен железному чану, не давая им ни единого шанса. Это позволило нам и в старости наслаждаться таким же покоем, как в молодости. Только вот ты…
Дедушка посмотрел на неё, и в его глазах блеснули едва заметные слезы, это была такая глубокая печаль расставания, которую он в итоге смог лишь скрыть, поспешно отвернувшись.
— Хоть ты и не родная нам по крови, но ты важнее родных. Твоя бабушка не говорит об этом вслух, но я знаю, как ей тяжело. Ючжоу находится в тысячах ли от Хэнтан, она за всю жизнь не уезжала далеко от дома, и для неё это словно на краю света. Твои дорожные расходы и ценности приготовит бабушка. А я, втайне, дам тебе несколько человек, чтобы они охраняли тебя в пути и оберегали твое спокойствие. Говорят, что богатство, вещь преходящая, но когда человек попадает в беду, по-настоящему ценны лишь те помощники, на которых можно положиться. Этих людей я содержу на щедрое вознаграждение, они будут с тобой до тех пор, пока ты не выйдешь замуж. Если ты найдешь доброе пристанище, моё сердце успокоится. Но сейчас ты в семье Се, и всем заправляют они, боюсь, тебя обделят. Я много размышлял, во-первых, о твоем замужестве, во-вторых, о повседневной жизни, опасаюсь, что возникнут новые трудности. Если бы мы были в Хэнтан, было бы проще, но теперь ты отправляешься в Ючжоу, куда наши плети не достанут, и мы никак не можем быть спокойны. Тех людей, что я подготовил для тебя, используй без колебаний, если возникнет нужда, все они надежные. В Ючжоу ты будешь совсем одна, во всем проявляй осторожность. Намерение вредить другим нужно взвешивать, но и сердце, остерегающееся других, не должно отсутствовать1. Обязательно запомни мои слова!
Когда Цинъюань дослушала, на сердце у неё словно гора легла. Дедушка обычно делал вид, что его не касаются мирские дела, иногда даже вел себя по-детски, вечно споря с бабушкой. Это был первый раз, когда он на одном дыхании наговорил ей так много, и каждое слово было наполнено заботливыми наставлениями. Только тогда она заметила, что дедушка постарел, чем старше становится мужчина, тем мягче становятся его мысли.
Ей было грустно, но ещё больше она была благодарна ему за предусмотрительность. Ничто не было напрасным трудом, и сегодня это действительно принесло пользу.
На самом деле она всё время ждала такой возможности. Ху-фужэнь сама выпроводила её из усадьбы, а значит, что бы ни случилось дальше, всё можно будет поставить в вину этой законной матери. То, что Цинжу потерпела неудачу, как раз послужило поводом, даже мотив был готов, так всё выглядело логично.
Коварные ли это замыслы? Если не быть коварной, в этом доме не выжить. К тому же Ху-фужэнь в этот раз явно что-то подготовила. Если бы Цинъюань глупо сидела и ждала смерти, то о том, какая участь постигла бы девушку в руках злодеев, страшно было даже подумать.
Составив план действий, она знала, как двигаться дальше. На следующий день, когда едва начало светать, повозка уже стояла у угловых ворот. Из Даньюэсюань непрерывным потоком выносили вещи, которые нужно было взять с собой, и грузили в третью повозку. Тао-момо вместе с двумя маленькими служанками тоже поехали следом. Сейчас был разгар шестого месяца, днем жара стояла такая, что человек не мог усидеть на месте, поэтому лучше всего было отправляться в путь, пока солнце еще не взошло. Три повозки выехали из переулка за стенами усадьбы Се.
Мир был окутан бледной синевой, на одном из углов навеса повозки висел фонарь. Повозка катилась вперед, крюк на карнизе терся о кольцо фонаря, и в такт вращению колесных осей весь мир наполнялся скрипучими звуками. Цинъюань приподняла занавеску на окне и выглянула наружу, воздух был чистым и прохладным, загородные травы и деревья буйно зеленели. Поскольку было еще очень рано, прохожих на дороге почти не было, и на протяжении целой ли вряд ли можно было встретить хотя бы одного-двух человек.
Вероятно, благодаря тому, что это был первый день, путь прошел гладко. Когда взошло солнце, они уже достигли горных ворот храма Бихэньсы. Чжанъюань храма вышел встречать их, сложил ладони в приветствии и с улыбкой произнес.
— Амитофо2, Сы-гунян пришла рано. Молельный зал подготовили еще вчера, ждем только, когда Сы-гунян его осмотрит.
Цинъюань кивнула и вошла в горные ворота. Тао-момо, служанки и слуги принялись хлопотать над оловянной фольгой и бумажными подношениями, всё это не требовало её участия. Она направилась прямо в малый молельный зал и, едва переступив порог, увидела над алтарем величественную статую Дицзан-ван пуса. Внизу уже был расстелен расшитый золотыми лотосами шелк, на котором стояли пустые блюда, курильница для благовоний и поминальная табличка с именем её матери.
Изгнанной наложнице не полагалось носить фамилию семьи Се. Глядя на надпись на бумаге, расписанной золотой пылью, Цинъюань почувствовала, как защипало в носу от того, что из-за краткости титула сверху и снизу осталось много пустого места. Даже после смерти она осталась одинокой душой и диким призраком,3 короткий двадцатилетний жизненный путь её матери был подобен сну. Никого в доме Се не заботило, откуда она пришла, и, пожалуй, никто уже и не помнил, где была её родина.
— Гунян… — Баосянь, увидев, что та стоит в оцепенении, тихо позвала. — Расставь подношения.
Цинъюань пришла в себя, взяла шкатулку с едой, подобрала рукава и одно за другим наполнила пустые блюда.
Храмовый служитель подождал, пока она закончит, и уже собирался зажечь благовония и свечи, но она остановила его.
— Подождите, — и, обернувшись, добавила. — Прошу Чжанъюань добавить несколько слов на поминальную табличку. Моя инян была уроженкой Янчжоу, родилась седьмого числа второго месяца девятого года правления Шэнпин и скончалась двадцать первого числа шестого месяца шестого года правления Ганьюань.
Чжанъюань слегка опешил, весьма удивившись прямоте этой Сы-гунян.
Обычно дочери наложниц в семьях были настолько подавлены, что не смели поднять головы, не говоря уже о такой одинокой сироте. Даже те, у кого были родные матери, на людях проявляли осторожность и не смели вольно высказываться. Храм Бихэньсы был родовым храмом, построенным на пожертвования семьи Се, и здесь были более-менее осведомлены о делах в усадьбе. За день до службы из дома прислали известие, что речь идет лишь об упокоении души изгнанной наложницы, поэтому монахи не проявили особого рвения и даже поминальную табличку написали кое-как. Оказалось, что эту сяоцзе не так-то просто обмануть, она прямо назвала даты рождения и смерти, и теперь уклониться от дела было невозможно.
Чжанъюань оставалось лишь согласиться. С улыбкой он сказал.
— Вчера, когда из вашей усадьбы прислали человека с известием, я расспрашивал подробно, но, к сожалению, не смог добиться ни цзы, ни чоу, ни инь, ни мао4, поэтому временно написал так. Раз сегодня Сы-гунян прибыла лично и знает точные даты, всё упрощается, добавить несколько штрихов не составит труда.
Он распорядился подготовить кисть и тушь, снял бумагу, расписанную золотой пылью, и перенес её на письменный стол, чтобы дописать.
Цинъюань смотрела, как он черта за чертой заполняет поминальную табличку. Только теперь она стала выглядеть подобающе. Девушка улыбнулась.
— Я впервые сама занимаюсь поминальной службой и многого еще не понимаю, поэтому прошу Чжанъюань чаще давать мне советы. Все обитатели этого храма, люди, отрекшиеся от мира, и я полагаю, что ко всем ушедшим они должны относиться одинаково. В этот раз служба продлится целых семь дней, и я во всем полагаюсь на Чжанъюань.
Чжанъюань, видя рвение гунян, не осмелился небрежничать. Он поспешно закивал, зажег благовония, совершил обряд перед главной табличкой и пригласил группу бикхуни для чтения сутр.
Цинъюань, разумеется, не могла уйти. Ритуал первого дня был самым важным, нужно было постоянно подносить благовония и совершать поклоны. Искренность детей, это заслуга для усопших, поэтому к концу дня она была вконец измотана.
— Завтра будет легче, — сказал Чжанъюань. — В последующие дни гунян нужно будет лишь подносить благовония утром и вечером, в остальное время это не столь важно. Только на седьмой день, когда будет совершаться обряд «пылающих уст»5, гунян нужно будет присутствовать. Я велю прибрать одну из келий, чтобы гунян могла отдохнуть. В храме тихо, много сосен и кипарисов, посмотрите, подойдет ли вам эта чистая обитель Будды для отдыха.
Цинъюань на это лишь улыбнулась.
— Я человек из мира красной пыли и должна вернуться в этот мир. В храме и впрямь очень тихо, иногда прийти посидеть здесь, совсем неплохо.
Услышав её слова, Чжанъюань смущенно улыбнулся. Как раз в это время к нему подошла бикхуни, чтобы о чем-то спросить, и он воспользовался случаем, чтобы уйти.
— Этот Чжанъюань, должно быть, получил приказ от Тайтай, раз то и дело пытается оставить гунян здесь, — сказала Баосянь. — Раньше в Хэнтан тоже был родовой храм семьи Се, и хотя он был не таким большим, там было куда оживленнее. А это место, на мой взгляд, слишком уж уединенное. Я только что заглянула на задний двор, там есть угловые ворота, выходящие прямо к подножию горы. Это же как дырявый карман, совсем не безопасно.
Цинъюань согласно кивнула.
— Этот храм семья Се содержала давно, но в последние годы им не занимались, да и паломников со стороны нет, так что запустение неизбежно. Впрочем, не будем об этом беспокоиться. Я узнала, каждый день служба заканчивается в час Шэнь, мы доберемся до дома до наступления темноты, так что волноваться не о чем.
Пока они говорили, внезапно раздался звон, тонкий и далекий гул иньцина6, эта похожая на шелковую нить волна звука медленно разлетелась далеко вокруг.
Первый день прошел спокойно, всё было как обычно. Вернувшись в усадьбу Се, Цинъюань отправилась к лаотайтай с докладом. Лаотайтай спросила, как всё прошло.
— Монахи в храме старались?
Цинъюань ответила, что всё было очень хорошо.
— Отдыхали всего один час в полдень, я видела, что читали сутры очень прилежно.
Лаотайтай кивнула.
— Этот родовой храм много лет не использовался, я боялась, что тамошние люди обленились. Думала через некоторое время затеять там ремонт, а если управляющий окажется нерадивым, то сменить его. Раз они стараются, то нет нужды в решительных мерах.
Цинъюань согласилась и, немного помедлив, спросила.
— Эр-цзецзе сегодня лучше?
Лаотайтай опустила глаза и ответила легким, непринужденным тоном.
— Говорят, спит она теперь не так долго. Думаю, еще через пару дней ей станет совсем хорошо, так что не беспокойся.
Цинъюань медленно кивнула и тихо проговорила.
— Боюсь только, что Тайтай злится на меня. Мы с сестрой жили в согласии, и вдруг случилось такое…
Разве всё это не было именно тем, на что она надеялась? Лаотайтай прекрасно это понимала, втайне удивляясь тому, что в таком юном ребенке скрывается столько коварства. Впрочем, это не вызвало у неё сильного гнева.
Статус и положение даются от рождения, а вот ум определяет, далеко ли ты пойдешь в будущем. Честно говоря, все потомки, это ветви одной лозы, кого считать близким, а кого чужим? Если, выйдя замуж, они будут помнить о родительском доме, это уже хорошо. Поэтому она не стала слишком строго отчитывать Цинъюань. Цинжу сама проявила глупость, и некого в этом винить.
Сейчас лаотайтай заботило другое.
— Из-за происшествия с твоей Эр-цзецзе я так и не успела тебя расспросить. На том банкете Души и Дяньшуай вели себя как обычно?
Цинъюань кивнула.
— Да, всё было как обычно.
Разумеется, это «как обычно» было таким лишь в глазах большинства. Что же касается её самой, Чжихуэйши каждый раз заставлял её кожу покрываться мурашками, но она надеялась, что со временем к этому можно привыкнуть.
Лаотайтай снова спросила.
— А, с той Души-фужэнь вы хорошо ладите? Я слышала, что у Дун-ши очень приятный характер, вот только семья её незнатного происхождения, и за её спиной многие судачат, будто она не ровня Души.
«Не ровня Души» означало, что она не достойна быть Чжэнтоу-фужэнь в доме Души. Испокон веков к положению законной супруги предъявлялись высокие требования, смотрели на знатность рода и происхождение. Если они были недостаточно высоки, это считалось позором для мужа. Но, с последующими женами всё было иначе, там не было таких высоких преград, и дочери из незнатных семей или внебрачные дочери из великих родов вполне подходили.
Цинъюань через силу улыбнулась, понимая, о чем печется бабушка. С того самого момента, как та позволила ей в одиночку переступить порог дома Шэнь, эта мысль её не покидала. Лаотайтай твердо верила, что с её способностями Цинъюань непременно сможет занять место Фанчунь. Порой от этого становилось противно, в глазах этой самой властной старшей в семье Се она всегда была лишь той, кому суждено стать наложницей или новой женой взамен умершей.
Однако лаотайтай не говорила об этом прямо, и Цинъюань сделала вид, что ничего не замечает, ответив уклончиво, что ладит с Души-фужэнь очень хорошо.
— Раз ладите хорошо, то общайтесь чаще. Ходи к ней почаще, это пойдет тебе только на пользу.
Чем чаще она будет бывать в чужой усадьбе, тем больше шансов встретить Души. Свежая и чистая, словно цветок, гунян всегда может пробудить в мужчине особые помыслы и стремления.
Цинъюань на словах соглашалась, но в сердце не принимала этого. В последующие дни она, как обычно, ездила в храм Бихэньсы на поминальную службу по матери. Однако время окончания службы, о котором договаривались, конец часа Шэнь, постепенно сдвигалось. С каждым днем становилось всё позже, и к четвертому дню всё затянулось почти до часа Сюй.
В летний час Сюй небо как раз начинает темнеть. Когда они спустились от горных ворот, уже сгустились сумерки. Если посмотреть вдаль, деревья казались неясными тенями, их стволы и ветви было уже не разобрать.
Баосянь помогла ей подняться в повозку. Всё было как всегда, слуга пришпорил лошадей, спеша добраться до города. От храма Бихэньсы до усадьбы Се было семь-восемь ли пути. Цинъюань про себя размышляла, на этом пути есть пустошь, где раньше по обе стороны большой дороги были каналы, которые со временем забросили, и там разрослись густые камыши. В эту пору они были в самом цвету, и если смотреть с дороги на север и юг, заросли тростника простирались до самого горизонта. Если что-то и должно было случиться, то непременно на этом участке.
Она крепко сжала в руке платок, внимательно прислушиваясь к каждому звуку снаружи. Стук копыт раздался в камышовых зарослях. Небо окончательно потемнело, и фонарь на углу повозки стал единственным светом в этом мрачном мире, словно яркий блик на длинном мече, быстро скользящий вдоль клинка вперед.
Внезапно, бешено мчавшаяся впереди лошадь издала ржание и резко остановилась. Сидевшая в повозке Цинъюань по инерции рванулась вперед, и если бы Баосянь не преградила ей путь рукой, она почти вылетела бы из повозки.
— Гунян… — Баосянь, еще не оправившись от испуга, поддержала её за плечо и спросила. — Вы не ушиблись?
Цинъюань покачала головой, перевела дыхание и, понимая, что то, что должно было случиться, наконец произошло, толкнула резную дверцу и выглянула наружу.
Изначальный план состоял в том, чтобы кто-то притворился разбойником и совершил нападение, а кто-то другой, движимый благородством, пришел на помощь. В конечном итоге подозрение пало бы на Ху-фужэнь. Как бы то ни было, этот прием с подброшенной уликой Ху-фужэнь когда-то применила против её матери, и отплатить ей тем же было бы вполне справедливо. Поскольку она сама всё подстроила, у неё был четкий план, нужно было просто разыграть спектакль на глазах у сопровождающих.
Под лунным светом метались темные тени, фонарь раскачивался, освещая множество беспорядочных следов. Цинъюань, опираясь на край повозки, спрыгнула вниз. Она видела, как служанки и немолодые прислужницы в панике метались, словно подхваченные злым вихрем, но не могли прорвать окружение и в итоге были оттеснены на прежнее место. Сопровождающий повозку слуга незаметно вытащил нож, привязанный к дышлу, но не успел он крепко сжать рукоять, как сверкнула сталь, и слуга, даже не вскрикнув, повалился на землю.
Цинъюань вздрогнула. В ушах зазвенели пронзительные крики служанок, страх, словно внезапно выросшие руки, едва не разорвал её сердце. Она в ужасе отступила на два шага, видя, как слуга лежит на земле не шевелясь. В мгновение ока под ним расплылось огромное кровавое пятно. Только тогда она с ужасом осознала, что события развиваются не по её плану, всё вышло из-под контроля, или же притворство обернулось правдой.
В такой обстановке все они превратились в ягнят, ждущих заклания, и в страхе сгрудились в кучу. Люди в черном с ножами в руках зловеще усмехались. Предводитель при свете фонаря оглядел Цинъюань и хмыкнул.
— Такая красивая сяонянцзы, жаль будет, если умрет, — с этими словами он с сальной ухмылкой придвинулся ближе. — Если станешь женой атамана, я сохраню тебе жизнь, идет?
Путь вперед и назад был отрезан, отступать было некуда. Цинъюань пришлось взять себя в руки и гневно выкрикнуть.
— Кто вы такие! Как вы смеете грабить под самыми стенами столицы, неужели на вас нет закона?
Люди в черном от этого звонкого окрика на мгновение опешили, а затем громко расхохотались.
— Сразу видно, что сяоцзе из дома цзедуши, и впрямь не из робкого десятка.
У Цинъюань поджилки тряслись, но в такой момент ей необходимо было сохранять хладнокровие. Хотя она знала, что переговоры бесполезны, иного выхода, кроме как попытаться, не было. Она заговорила с ними, стараясь сохранять спокойствие.
— Вы идёте на такой риск ради наживы. Раз вы знаете, кто я, лучше отпустите меня. Когда я вернусь, я непременно вознагражу вас огромной суммой денег.
В ответ раздался лишь очередной взрыв хохота.
— Отпустить тебя, чтобы ты донесла властям и нас поймали? Мы хоть и ради денег стараемся, но не дураки…
Договорить он не успел, его шея была переломлена рукой, закованной в золотые доспехи.
Внезапно со всех сторон ярко разгорелось пламя, послышался топот копыт, и люди в черном оказались окружены Баньчжи в парчовых одеждах и золотых доспехах. Всё произошло так стремительно. Те самые Баньчжи из Дяньцяньсы, которых так опасались в семье Се, в этот миг явились словно небесное воинство. Цинъюань услышала, как Баосянь, то ли плача, то ли смеясь, шепчет.
— Гунян, мы спасены… спасены…
Цинъюань, еще не оправившись от потрясения, подняла глаза и огляделась. Кольцо всадников в ярких одеждах наконец разомкнулось. У предводителя было холодное и утонченное лицо. Он направил коня к ней и, глядя на неё сверху вниз томным взором, не произнес ни одного лишнего слова, лишь взмахнул рукой.
— Увести!
______________________________________
- Намерение вредить другим нужно взвешивать, но и сердце, остерегающееся других, не должно отсутствовать (害人之心且掂量，防人之心不可无, hài rén zhī xīn qiě diān liáng, fáng rén zhī xīn bù kě wú) — парафраза пословицы о необходимости быть бдительным, даже если сам не желаешь зла.
↩︎ - Амитофо (阿弥陀佛, Āmítuófó) — китайская форма имени будды Амитабхи, используемая как приветствие или восклицание. ↩︎
- Одинокая душа и дикий призрак (孤魂野鬼, gū hún yě guǐ) — неприкаянная душа умершего, не имеющая пристанища и подношений. ↩︎
- Ни цзы, ни чоу, ни инь, ни мао (子丑寅卯, zǐ chǒu yín mǎo) — земные ветви; идиома, означающая знание сути дела или подробностей. ↩︎
- Выпускание пылающих уст (放焰口, fàng yàn kǒu) — буддийский ритуал подношения пищи голодным духам для облегчения их страданий. ↩︎
- Иньцин (引磬, yǐnqìng) — малый буддийский ударный инструмент в форме чаши на длинной ручке. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
