Чжоу-момо покачала головой.
— Намедни Эр-тайтай затеяла развод, и вести об этом дошли до ушей Лаое. Лаое разгневался, но не мог самолично ее отчитывать, а лишь велел Эр-лаое вернуться и как следует с ней примириться. Мы, слуги, давно ждали, когда Фужэнь переступит порог этого дома, в этой семье, наконец-то, должна появиться настоящая хозяйка. Эр-тайтай отродясь не вникала в дела, она знает лишь, что нужно поесть, когда голодна, и одеться, когда холодно. Стоит кому-то сказать ей пару приятных слов, как она уже готова открыть человеку душу. Я вот о чем думаю, теперь, когда Фужэнь вошла в дом, та Хаосюэ-гунян станет хоть немного осторожнее. Лишь бы она не нашептывала Эр-тайтай на ухо, и тогда Эр-тайтай придет в себя, и всё само собой наладится.
Однако Цинъюань покачала головой, боялась, что само собой ничего не наладится. Те люди потратили несколько месяцев на свои старания, и теперь это стало ситуацией, когда застарелые проблемы трудно искоренить. Семья Яо вряд ли не заметила того, что произошло сегодня на свадебном пиру, и сейчас их глаза наверняка покраснели от зависти так, что готовы истечь кровью. Никто не смел подступиться к Шэнь Жуню, у него дурной нрав, он трудно идет на сближение, и не пройдет и трех слов, как он уже велит бить и убивать, даже если перед ним окажется самая искусная в кокетстве гунян, он и ей способен выпустить кишки. Шэнь Чэ совсем другое дело, характер у него мягче, и сойтись с ним проще. Для тех, кто желает войти в двери дома Шэнь, вторая ветвь семьи куда более удобная цель для уловок.
Цинъюань сняла браслеты и положила их в шкатулку для украшений.
— В последнее время Хаосюэ-гунян всё еще приходит?
— Приходит, еще как приходит! — ответила Чжоу-момо. — Несколько дней назад слуги из покоев Западной усадьбы вышли и пересказывали, эта девица еще и Эр-лаое поучала. Говорила, мол, у сестры еще в родительском доме нрав был упрямым, и просила зятя не принимать это близко к сердцу.
Цинъюань, услышав это, нахмурилась.
— Эр-е и Эр-тайтай столько времени прожили мужем и женой, и теперь постороннему человеку приходится сглаживать между ними углы?
Чжоу-момо, скрестив руки в рукавах, подхватила.
— И не говорите, от этого с души воротит. С одной стороны подстрекает Эр-тайтай, а с другой, прикидывается доброй душой перед Эр-лаое. В столь юном возрасте, а на сердце у нее такие злые помыслы.
Цинъюань усмехнулась. В глубине души она понимала, что в этом деле не обошлось без того, чтобы семья Яо стала разгонять волны и способствовать росту валов1. Разве в доме Се поначалу не было так же? Лаотайтай даже подумывала сделать ее женой-преемницей для Шэнь Чэ. Семья Хаосюэ принадлежит к чиновникам шестого ранга, и если даже дочь Цао цаньцзюньши восьмого ранга смогла стать законной женой, то Хаосюэ с ее происхождением более чем достаточно, чтобы стать женой-преемницей.
— Мне об этом известно, пока не поднимай шума, позже у меня созреет решение, — сказав это, она подняла лицо, ожидая, когда Хунмянь заново напудрит ей кожу.
Приехавшая вместе с ней Фу-момо с улыбкой перевела тему.
— Моя Да-гунян, что сегодня за день? В будущем у вас будет еще полно времени, чтобы раздумывать о делах, к чему выбирать именно сегодняшний вечер!
Чжоу-момо тоже рассмеялась.
— Виновата, я дурная, втянула Фужэнь в эти разговоры, побить меня мало! Фужэнь, продолжайте же наряжаться. Скоро Лаое вернется. В брачную ночь не стоит из-за этих никчемных людишек портить себе настроение.
Цинъюань поджала губы, улыбаясь, но, вспомнив о нынешнем положении, вновь ощутила в сердце волнение. Все момо вышли, и в комнате воцарилась тишина. Она встала, медленно сделала два круга по комнате и приоткрыла окно на узкую щелку, сквозь которую стала наблюдать за идущим снаружи снегом.
— Будет идти до завтрашнего утра, должно быть, наметет глубокие сугробы. Эх, когда мы жили в Хэнтане, разве видели мы когда-нибудь такой сильный снег? В Ючжоу и впрямь хорошо, можно любоваться снежными видами…
— И есть такой прекрасный человек, который в этой бренной пыли согреет тебя своим объятием, — произнес подошедший сзади мужчина и обнял ее.
Он заключил хрупкую фигурку в свои руки, словно один полукруг охватил другой, побольше, крепко прижимая ее к себе.
Стоявшие рядом Баосянь и Хунмянь, обменявшись улыбками, попятились и вышли. В комнате остались лишь они вдвоем. Цинъюань немного застеснялась, обернулась и взглянула на него. Почуяв от него винный аромат, она тихо спросила.
— Неужели ты выпил лишнего? Гости уже разошлись?
Его голос звучал немного лениво.
— Сегодня я счастлив, выпил на пару чарок больше, но это пустяки, до опьянения еще далеко. Гости разошлись, всё же это столичные чиновники, они люди понятливые и знают, что сегодня моя брачная ночь… — он поцеловал ее в шею за ухом и радостно пробормотал. — Ну вот и всё, теперь ты наконец-то моя.
Цинъюань смущенно втянула голову в плечи.
— Дяньшуай сегодня потрудился на славу.
Услышав это, он издал долгое «хм»:
— Почему ты до сих пор зовешь меня Дяньшуай? Пора бы сменить обращение.
Она прикрыла рот рукой, смеясь.
— По привычке, на мгновение позабыла.
Он развернул ее к себе и при свете свечей уставился на нее затуманенным взором прекрасных глаз.
— Позови еще раз.
Она с улыбкой коснулась его лица.
— Шоуя.
Он кивнул.
— Есть и другое.
— Ланцзюнь.
Он впитал этот зов всем сердцем, положил руки ей на плечи, притянув к себе и склонил к ней голову. Его поза была тяжелой, и она не могла видеть выражения его лица.
Цинъюань, понимая, что у него сейчас на душе, тихо промолвила.
— В будущем, будь то горести или радости, я всегда буду рядом с тобой, тебе не нужно бояться.
Услышав это, он усмехнулся.
— С чего бы мне бояться… — однако порой он и впрямь боялся, он любил ее до крайности и постоянно пребывал в состоянии, когда боишься обрести и боишься потерять2.
Но взрослому мужчине некоторые слова всё же не пристало произносить вслух. Он выглянул в окно, на ветвях и под карнизом уже скопился тонкий слой снега. Он спросил ее.
— Тебе нравится снег?
Она утвердительно кивнула, и в ее изогнутых глазах заплясали отблески огня.
— Давай завтра пойдем и слепим снеговика, хорошо?
Он ничего не ответил, распахнул окно и выпрыгнул наружу. Подхватив полы халата, он собрал в них свежевыпавший снег и через окно протянул его ей на ладонях.
— Снаружи слишком холодно, не выходи. Если хочешь поиграть со снегом, я сам принесу его тебе.
У Цинъюань защипало в глазах.
— Я же не говорила, что хочу играть прямо сейчас… Ну что ты, как дитя.
Она поспешно впустила его внутрь, отряхнула с полы халата налипший снег и, взяв его ладони в свои, принялась старательно их растирать. Кончики его пальцев были слегка прохладными, хоть он и недолго разгребал снег, сердце ее заныло от жалости.
— Холодно? — она подняла на него глаза, и от ее сияющего взгляда его сердце стало как обезьяна, а мысли как кони3.
— Холодно, — ответил он. — Жена, согрей меня.
Услышав это, она поднесла его руки к своим губам и стала согревать их дыханием. Она дышала и дышала, пока ее губы не прильнули к тыльной стороне его ладони, и пробормотала.
— Дай-ка я поцелую!
В эту брачную ночь, когда невеста столь нежна, разве можно было устоять?
Он подхватил ее на руки, и они вдвоем упали на одеяло с вышитыми уточками-мандаринками. На улице было очень холодно, но в комнате царило тепло, подобное весне. Даже без угольев в жаровне, муж и жена, соединившись, стали утешением друг для друга. В ней еще не исчезла детская непосредственность, и теперь, став замужней женщиной, она сочетала в себе девичью искренность и неопытность молодой супруги. Он смотрел на нее, нависая сверху, а она опустила ресницы, раскрасневшись от стыда. И тогда он стал покрывать ее долгими поцелуями, от лба до самых кончиков пальцев ног.
Она превратилась в озерцо весенней воды и оказалась еще более пленительной, чем он себе представлял. Белоснежные руки мягко легли на ярко-красное одеяло. Он следовал за теплом, нашел ее ладонь и крепко переплел свои пальцы с ее пальцами.
— Тебе страшно? — спросил он ей на ухо низким, хриплым голосом, в котором слышалось некое искушение.
Она пошевелила пальцами ног, наступив ему на голень, приоткрыла глаза и сказала, что не страшно.
Неподалеку от ложа стояла позолоченная курильница, сквозь ажурные узоры которой пробивались длинные и короткие блики света. Его волосы растрепались, а глубокие черты лица в приглушенном свете обрели особую красоту. Его душа трепетала, словно бушующее пламя, позже она узнала, что пламенной была не только его душа.
Гром гремит, а молнии сверкают4, и ей казалось, что она вот-вот разобьется, но у него были такие искусные руки, что он вновь скрепил ее, разбитую, железными скобами. Долгая ночь не казалась томительной или скучной. Она лишь с сердцем, полным радости, встречала его и упивалась этим чувством пребывания в облаках.
Когда он уткнулся ей в шею, она крепко обняла его.
— Шоуя, мы должны быть вместе вот так до самой старости.
Он тихо рассмеялся и ответил.
— Хорошо… Каждый день вот так… до самой старости.
________________________________
- Разгонять волны и способствовать росту валов (推波助澜, tuī bō zhù lán) — содействовать росту или распространению чего-либо, обычно негативного. ↩︎
- Бояться обрести и бояться потерять (患得患失, huàn dé huàn shī) — беспокоиться о личной выгоде или мучиться от неопределенности. ↩︎
- Сердце как обезьяна, а мысли как кони (心猿意马, xīn yuán yì mǎ) — находиться в состоянии сильного волнения или смятения чувств. ↩︎
- Гром гремит, а молнии сверкают (雷来电往, léi lái diàn wǎng) — образное описание бурного, стремительного процесса. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
