Резкая боль в запястье заставила Минчжу выронить чашу с лекарством. Густой чёрный отвар разлетелся брызгами во все стороны, а звон разбивающегося фарфора прозвучал пронзительно и резко.
Минчжу покорно прикрыла глаза и безнадёжно вздохнула. Медленно подняв веки, она встретилась с ним взглядом и спокойно произнесла:
— Вы не сердитесь.
Вещи на полу были либо разбиты, либо испорчены, даже дверь была им выломана ударом ноги.
На губах Чжао Ши появилась холодная усмешка. Она по-настоящему довела его до ярости. Он холодно впился в неё взглядом и, вскинув руку, сжал её подбородок, оставив два заметных красных следа. Он долго молчал, так и не вымолвив ни слова.
Он прекрасно понимал, что она с самого начала не хотела этого ребёнка в своём чреве и всеми силами пыталась избавиться от него.
Чжао Ши подавил глубокую печаль, и его голос прозвучал так, словно он выдавливал его из горла. Он тихо спросил:
— Ты выпила его?
Минчжу на мгновение замерла, а затем медленно покачала головой. Она ещё не успела выпить, как он ей помешал.
Чжао Ши с облегчением выдохнул, но хватка на её подбородке не ослабла. Его голос, как и прежде низкий, не выдавал ни радости, ни гнева. Он посмотрел на неё равнодушным взглядом и произнёс четыре слова:
— Не смей творить безрассудство.
Лицу Минчжу было больно от его хватки, на её нежной белой коже остались покрасневшие отпечатки пальцев.
Чжао Ши, заметив, как она нахмурилась, немного ослабил пальцы и слегка погладил её брови и глаза. Его суровое выражение лица немного смягчилось, однако слова по-прежнему звучали жестоко:
— Если ты навредишь моему ребёнку, я не пощажу твою семью.
Минчжу, опустив голову, безразлично сказала:
— Вы никогда не заботились о том, хочу я этого или нет.
В её словах не было упрёка, она лишь констатировала правду ровным тоном.
Чжао Ши стиснул зубы и долго сдерживался. Глядя на её профиль воспалёнными глазами, он проговорил:
— Я думал, ты передумала.
Он лишь тешил себя надеждами, полагая, что её сердце смягчилось и она примет этого ребёнка. В итоге это оказалось лишь его необоснованным самообольщением. В этом деле она раз за разом отказывалась идти на компромисс, и сердце её было холоднее камня.
Чжао Ши горько усмехнулся, в его глазах стояла резь и горечь. Он сглотнул и хриплым голосом сказал ей:
— Если ты не хочешь его растить, пусть будет так.
Он отпустил её подбородок и равнодушно отвёл взгляд.
— Когда ребёнок родится, тебе не нужно будет о нём заботиться. Я отправлю его на воспитание в императорский дворец.
Сердце Минчжу словно пронзила игла, острие которой точно вонзилось в висок. Боль была такой сильной, что она почти не могла говорить.
Её лицо мгновенно побледнело, в глазах потемнело. Опершись о край стола, чтобы устоять на ногах, она слабо выдохнула:
— Я поняла.
Наложница и так не имела права воспитывать собственного ребёнка, поэтому его решение было вполне естественным.
Ей просто было невыносимо грустно, и эту печаль невозможно было выразить словами.
Чжао Ши было тяжело видеть её мертвенную бледность, но он также опасался, что она вовсе не прислушается к его словам и, улучив момент, снова найдёт способ избавиться от дитя.
Он приподнял её лицо и, встретившись с ней глазами, ожесточил сердце:
— Чжу-Чжу, ты знаешь, что я не добрый человек, так что не зли меня намеренно.
До этого Минчжу не до конца познала его методы и всё ещё думала о нём слишком хорошо.
Она ответила:
— Хорошо.
Чжао Ши не знал, была ли её нынешняя покорность искренней или показной, но это уже не имело значения. Главное, чтобы она слушалась.
Дверной замок был сломан, и Чжао Ши велел прислать людей для починки. В комнате царил полный беспорядок.
Служанки осторожно вошли в комнату для уборки. Действуя проворно, они быстро вымели все осколки с пола.
Удар ноги наследного принца, нанесённый в порыве ярости, напугал их до полусмерти. Они боялись, как бы этот гром не обрушился прямо на их головы.
Служанки тихо покинули комнату, и они снова остались вдвоём.
Минчжу присела на край кушетки и, заметив, что он всё ещё сердится, мягко сказала:
— Вы не переносите свой гнев на них.
Чжао Ши холодно усмехнулся.
Минчжу никогда не хотела вредить другим из-за своих дел. Она добавила:
— Если и винить кого-то, то вините меня. Это я вовсю хитрила.
— Хитрости тебе и впрямь не занимать, — ответил он.
Против неё даже он был бессилен. Стоило ей смиренно посмотреть на него жалобным взглядом и притворно попросить о чём-то, как он на всё соглашался.
Чжао Ши и сам не помнил, сколько раз его обманывал этот невинный и жалкий вид Минчжу. Каждый раз его сердце не выдерживало, и каждый раз он попадался на её уловки.
Она и впрямь была маленькой лгуньей, искушённой в красивых речах, и засыпала его сладкими словами, водя за нос.
Чжао Ши одновременно любил и ненавидел её. Он до безумия обожал её нежную наивность и в то же время ненавидел её бессердечие.
В комнате воцарилась тишина. Спустя долгое время Чжао Ши наконец решил свести с ней все счёты. Он опустил голову и холодно спросил:
— Кто дал тебе лекарство?
Минчжу сохраняла невозмутимость:
— Я сама купила его в аптекарской лавке.
— Даже сейчас ты продолжаешь лгать мне. — Чжао Ши заслонил собой свет перед её глазами и многозначительно произнёс: — Твой третий дядя и впрямь тебя ненавидит.
С самого утра он подкараулил меня у дворцовых ворот, ошибочно полагая, что «красный абрикос перелез через стену» (образное выражение, описывающее женскую измену или неверность), и спешил донести на тебя. Однако вышло так, что по чистой случайности он совершил доброе дело.
Минчжу вздрогнула, её губы побелели. Она бессильно приоткрыла рот:
— Мой третий дядя?
Откуда же её третий дядя узнал об этом? А-Жоу ни за что бы не выдала её секрет, если только они не действовали недостаточно осмотрительно и её третий дядя не заполучил на них улики.
Чжао Ши невозмутимо сказал:
— Именно твой третий дядя перехватил меня и рассказал об этом.
Он продолжил:
— Ты думаешь, на семью Мин можно положиться? Если бы они могли стать твоей опорой, то в своё время не отправили бы тебя ко мне.
Минчжу сделала вид, что не слышит. С обеих сторон были лишь огненные ямы.
Чжао Ши не дал ей даже возможности уклониться. Заставив её поднять лицо, он сказал:
— Чжу-Чжу, человек, на которого ты можешь положиться, — это только я.
Чай на столе остыл наполовину, и его аромат, казалось, стал чуть более терпким.
Она была в его объятиях, и ей совсем не хотелось говорить.
Чжао Ши тоже было неважно, ответит она или нет. Когда он обнимал её, его сердце уже не так сильно трепетало от тревоги.
…
Одна неудача означала, что второго шанса не будет.
После случившегося служанка, которая в тот день помогла ей отнести лекарство на кухню для варки, была напугана до потери сознания. Больше никто не осмеливался беспрекословно слушаться Минчжу. Прежде чем что-либо предпринять, они должны были просить соизволения у наследного принца, и только когда он давал согласие, они решались действовать.
Впрочем, у Минчжу не было дел, в которых ей действительно требовалась бы их помощь.
Когда Биин узнала, что Минчжу-гунян решилась выпить снадобье, вызывающее выкидыш, слёзы брызнули из её глаз прямо при ней. Вытирая уголки глаз, она всхлипнула:
— Гунян, это ведь и ваша плоть и кровь.
Минчжу своим платком вытерла слёзы с её щёк и вздохнула.
Биин уговаривала её:
— Я вижу, что вы тоже любите детей. Ни в коем случае не делайте этого с ребёнком только из-за того, что сердитесь на Его Высочество… — Она не смогла договорить, шмыгнула носом и, успокоившись, продолжила: — К тому же ваше здоровье и так слабое, и неизвестно, сколько придётся ждать следующего ребёнка.
— Я знаю, что ты сочувствуешь мне.
Биин и впрямь обдумывала всё за неё очень основательно. После того как в дом войдёт цэфэй, вероятно, скоро настанет черёд и чжэнфэй.
Женщин в заднем дворе наследного принца будет становиться только больше.
Только если Минчжу-гунян как можно скорее закрепится с помощью ребёнка и упрочит своё положение, её благосклонность не увянет со временем.
Даже если в будущем наследный принц действительно полюбит другую гунян, у Минчжу-гунян останется этот путь к отступлению в виде ребёнка, и её конец не будет столь печальным.
К тому же наследный принц не был бессердечным человеком. Он ценил старые привязанности и считался верным в чувствах.
Когда сезон дождей в конце лета прошёл, наступила ранняя осень. Между Минчжу и Чжао Ши всё было так, словно между ними никогда не возникало размолвок: как было прежде, так оставалось и теперь.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
