Минчжу, вся покраснев от смущения, зацепила его за палец, приподнялась на цыпочки и смело поцеловала в уголок губ:
— Я так по вам скучала.
Чжао Ши не мог совладать со своим телом. Даже слыша эти нежные слова, он не изменился в лице ни на йоту, лишь подхватил её за ладонь и поднял на руки.
В комнате стоял густой аромат и тепло. Из-под одеяла высунулась пара тонких белоснежных ног, пальцы на которых то вытягивались, то поджимались.
Мужчина притянул её к себе. Он смотрел сверху вниз на её раскрасневшееся лицо. Девушка в его объятиях широко открыла глаза, в чёрных зрачках заблестела влага. Ресницы — то ли от пота, то ли от слёз — намокли и дрожали, усыпанные капельками воды. Она казалась такой хрупкой, что невольно вызывала нежность.
Другой рукой мужчина властно обхватил её затылок, погрузив длинные пальцы в мягкие чёрные пряди, и, нежно поглаживая, склонил голову, чтобы ласково поцеловать её в уголок губ.
Когда буря утихла, девушка прилегла на его руку и, с трудом удерживая веки открытыми, прошептала:
— Ваше высочество, я хочу ребёнка, чтобы не быть одной.
Чжао Ши хотел крепко обнять её, хотел что-то сказать, но чем сильнее он торопился, тем быстрее просыпался.
Снаружи уже рассвело, и в комнату пробивались лучи белого света.
Чжао Ши долго сидел в оцепенении, медленно приходя в себя после путаного сна. Он встал, оделся и уже собирался умыться, когда, коснувшись щеки, почувствовал влагу. Он с невозмутимым видом вытер лицо полотенцем и открыл дверь. В лицо ударил холодный ветер. Вчерашняя метель так и не утихла, и весь двор был застлан белой пеленой.
Он снова вспомнил, что Минчжу тоже очень любила снег. Она всегда вела себя как ребёнок, сколько бы его ни выпадало, ей никогда не надоедало. Каждый раз она выбегала на улицу лепить снеговика или шла в задний сад с маленькими ножницами, чтобы срезать ветку сливы.
И всё бы ничего, да только здоровье у неё было слабое, а беречь себя она не умела: одевалась легко, а играла вовсю. Сколько её ни отчитывай, она ничему не училась.
Стоило Чжао Ши подумать о ней, как голова снова разболелась. Он потер пальцами переносицу, и только тогда ему стало немного легче.
Минчжу вот-вот должна была родить, но она не смела звать повитуху из города Янчжоу, боясь, что её узнает кто-нибудь, кто видел портреты.
Зима на юге была сырой и промозглой, холод, словно шило, проникал до самого костного мозга. К счастью, в спальне Минчжу было тепло. Там топили древесным углём, так что стужа не чувствовалась.
Хунлин искала ей повитуху за пределами города Янчжоу, но за несколько дней так и не нашла подходящего человека. Роды для женщины — всё равно что шаг за врата призраков1.
Поэтому во всём следовало соблюдать осторожность. Наконец ей удалось отыскать опытную повитуху, но та сочла путь слишком долгим и наотрез отказалась ехать в такую стужу.
Хунлин в сердцах рассказала об этом Минчжу:
— Что же делать?
— Если и вправду никого не найдём, придётся искать в самом городе Янчжоу.
— Если ты распустишь волосы и прикроешь ими пол-лица, тебя, наверное, не узнают.
— Я тоже так думаю.
С того дня обе сяогунян стали с нетерпением ждать появления ребёнка на свет.
Вэй Чиюй в конце прошлого года по собственной воле перевёлся из Чанчжоу в Янчжоу и купил усадьбу неподалёку от неё. Дел у него было невпроворот, поэтому выкраивать время на визиты удавалось редко.
Однако, если ему попадалось что-нибудь забавное, он непременно посылал это ей. Почти все искусно сшитые туфельки с тигриными мордами в её шкафу были присланы им.
Хунлин уже считала Вэй Чиюя крёстным отцом ребёнка и, когда спрашивала Минчжу о планах на будущее, та лишь растерянно качала головой, отвечая, что не знает.
— Вэй-гунцзы на Праздник фонарей своими руками смастерил для тебя фонарик, — с завистью проговорила Хунлин. Она и сама мечтала о таком мужчине! Тот фонарик был краше любого покупного. Она даже вспомнила старое ремесло и, словно бесстыжая попрошайка, выклянчила у Вэй-гунцзы такой же, но он ей безжалостно отказал.
— Если он тебе нравится, я отдам его тебе.
— Ещё чего, не стану я у тебя отнимать. Мой будущий муж наверняка тоже сделает мне такой, — Хунлин надула губы.
Минчжу поджала губы, сдерживая смех.
Хунлин легонько подтолкнула её локтем:
— Тебе он сейчас нравится или ты всё ещё не можешь забыть того, прежнего мужчину?
В делах сердечных женщины не только глупее мужчин, но и преданнее. Бывает, что, однажды глубоко полюбив, они уже не могут выбросить это из сердца, а мысли о хранении чистоты в них неискоренимы.
Минчжу перевела на неё взгляд своих прекрасных глаз и сказала:
— Нет такого, чтобы я не могла его забыть.
Она признавала, что порой она вспоминала Чжао Ши, и ей было жаль расставаться с прошлым, но когда она раз за разом была вынуждена прокручивать в голове сцены того, как он собирался её убить, все всплывающие из памяти нежные мгновения бесследно исчезали. Только многократно истязая собственное сердце, можно было стереть эти шрамы.
Хунлин добавила:
— Я видела, как за Вэй-гунцзы увиваются молодые пригожие сяогунян, так что ты приглядывай за ним получше.
Минчжу вздохнула и опустила взгляд на изумрудный нефритовый браслет на запястье. Вэй Чиюй подарил его во время прошлого визита, камень был чистейшим. Она спросила:
— Он многим девушкам нравится?
— Ещё бы.
— Ну ладно.
На душе у Минчжу стало как-то неприятно, но она и сама не могла объяснить это чувство, а потому решила просто об этом не думать.
За несколько дней до родов Вэй Чиюй нашёл для неё в Чанчжоу надёжную повитуху и велел той заранее поселиться в её дворе.
Ребёнок решил появиться на свет очень вовремя, схватки начались в последний день первого лунного месяца.
Минчжу в то время как раз ела лапшу. Боль в животе становилась всё сильнее, и Хунлин, увидев её промокшее платье, закричала. Минчжу была спокойнее подруги. Она отложила палочки и, опершись о край стола, поднялась.
— Кажется, я рожаю.
Хунлин, подпрыгивая от волнения, бросилась к двери повитухи и забарабанила в неё:
— Спасите! Минчжу рожает!
К вечеру в кухне начали греть воду.
Повитуха помогла Минчжу добраться до постели; к тому времени та уже мучилась от невыносимой боли. Крупные капли холодного пота катились за воротник, и вскоре тонкое весеннее платье насквозь промокло.
Повитуха крепко сжала её руку:
— Гунян, потерпите ещё немного.
У Минчжу не было сил отвечать. Накатывающие волны боли заставляли её желать смерти. Было слишком больно.
Эта неистовая мука напомнила ей о чаше с ядом, которую она выпила в прошлой жизни. Боль, разрывающая внутренности, была подобна раскалённому в огне клинку, вонзённому в самую душу.
Прошло больше часа, но роды шли тяжело. Повитуха, видя, что силы покидают женщину на кровати, велела Хунлин немедленно звать лекаря.
— Скорее, боюсь, это будут трудные роды.
Услышав слова о трудных родах, Хунлин побледнела. Она видела немало женщин, умерших при родах. Порой им не удавалось спасти даже ребёнка, и любая оплошность вела к гибели сразу двух душ.
Хунлин бросилась вон так быстро, будто у неё к ногам приделали колёса. Она понимала, что нужно искать именитого лекаря в большой аптекарской лавке, и, ворвавшись туда, схватила первого попавшегося врача, требуя, чтобы он шёл за ней.
Лекарь, в чей ворот она вцепилась, нашёл ситуацию нелепой и в гневе вопросил:
— Гунян, что вы творите!
Хунлин топнула ногой:
— Моей цзецзе плохо, она рожает! Скорее идёмте со мной спасать её жизнь!
Лекарь попытался разжать её пальцы, но эта сяогунян обладала силой быка, и он не смог даже сдвинуться с места:
— Мне нужно осмотреть других больных, поищите лекаря в другой аптекарской лавке.
Лекарь собрал свой ящик с лекарствами. Он собирался отправиться к знатному гостю, прибывшему из Цзинчэна.
Поговаривали, что тот знатный гость из Цзинчэна специально приехал в храм в горах под Янчжоу, чтобы совершить подношение, и зажёг лампаду «вечного света»2 в память о своём покойном дитя.
Должно быть, он слишком утомился и на обратном пути упал в обморок.
Хунлин в такой момент явно не была настроена взывать к разуму. Она схватила его за шиворот и силой уволокла его к себе домой.
Чжао Ши, узнав от свиты, что лекаря кто-то похитил, несколько раз кашлянул, согнувшись, но не придал этому особого значения:
— Сходите и пригласите его ещё раз, вот и всё.
- Врата призраков (鬼门关, guǐménguān) — опасный рубеж между жизнью и смертью. ↩︎
- Лампада «вечного света» (长明灯, chángmíngdēng) — светильник, непрерывно горящий в храме перед ликом божества или в память об усопших. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
