— Спасибо вам, гунян, — выдохнула женщина, едва не дрожа всем телом.
Она поспешно приняла из рук Чжэньнян тушь и передала её учёному:
— Господин, взгляните, можно ли ею лечить?
Тот сперва внимательно посмотрел на Чжэньнян, потом взял тушь, поднёс к носу и вдохнул запах. На лице его мелькнуло волнение.
— Это «Сажа ста трав» Бессмертного Паня? — проговорил он. Но тут же нахмурился. — Нет… не совсем. Похоже, состав тот самый, а вот способ изготовления — нет.
— Не ожидала, что и вы, господин, разбираетесь в туши, — кивнула Чжэньнян. — Верно, рецепт взят у Бессмертного Паня, а изготовлено всё по методу туши Ли.
Она и впрямь не ожидала, что этот человек так неплохо понимает и в тушечном деле.
Под Бессмертным Панем здесь подразумевался Пань Гу, знаменитый мастер туши эпохи Сун. За своё искусство он получил прозвание «тушечный бессмертный», и в народе его так и звали — Бессмертный Пань. Говорили ещё, что и умер он так же, как поэт-бессмертный Ли Бай1: пьяным свалился в воду и утонул.
Су Дунпо2 был близок с Пань Гу и в надгробной элегии написал о нём строки: «Однажды он ушёл в море искать Ли Бая — и в мире людском остались лишь рассказы о Бессмертном Туши». Эти слова потом долго передавали как изящную литературную легенду.
— Так вот оно что — значит, способ Ли, — сказал учёный. — Теперь понятно, почему у этой туши такой старинный, сдержанный и глубокий характер. Тушь Ли и правда не зря славится. В самом искусстве изготовления я, признаться, не силён, просто дома у нас хранится несколько брусков «Сажи ста трав» Бессмерного Паня, вот я и знаком с нею немного лучше.
— Господин, так эта тушь годится или нет? — не выдержала женщина.
— Годится. И ещё как, — кивнул он. — Этому братцу, можно сказать, повезло — жизнь у него крепкая.
С этими словами он вернул тушь Чжэньнян.
— Раз уж вы, гунян, взяли дело в руки, не стоит беспокоить других. Если у вас с собой есть такая тушь, то, значит, наверняка найдётся и тушечница. Лучше вам самой растереть её в жидкость и дать этому человеку выпить.
— Хорошо, — без лишних слов согласилась Чжэньнян.
Сяо-я уже успела сбегать в каюту и принести тушечницу. Взяв тушь, она принялась её растирать.
И тут же все вокруг уставились на тушечницу и тушь.
— Неужто этой тушью и правда можно лечить? — зашептались в толпе.
— Ещё как можно! Лекарственная тушь — вещь чудесная, — подал голос кто-то из стоявших рядом. — Я однажды на улице Четырёх сокровищ в уездном городе сам видел, как такой тушью вылечили женщине красную язву на лице. И часа не прошло, как всё сошло, словно палку воткнули, и тень тут же появилась. Там ещё одна «бессмертная дева» из Белого Лотоса уверяла, будто у той на лице «бесова язва», но её на месте разоблачили, и она так и улизнула, поджав хвост. А, кстати… — он чуть понизил голос и незаметно указал на Чжэньнян. — Кажется, именно эта гунян тогда и лечила ту женщину лекарственной тушью.
Речь, конечно, шла о давней истории с Чжэн Ламэй.
— Правда? Ну тогда этот человек, выходит, спасён, — подхватили вокруг.
Тем временем Сяо-я уже растёрла тушь, кто-то принёс чашку горячей воды, и учёный, понемногу подмешивая воду к тушечному соку, дал мужчине выпить.
Сначала тот всё ещё кашлял кровью. Но спустя некоторое время стало видно, что он уже отхаркивает не сгустки, а лишь тонкие кровяные ниточки.
— Всё, кровь остановилась, — сказал учёный. — Теперь помогите мужу лечь на койку, пусть лежит спокойно, без резких движений, и хорошенько отдыхает. А эту тушь принимайте так: по одному цяню в день, три дня подряд. После этого я ещё раз его осмотрю и скажу, нужно ли продолжать.
— Хорошо, хорошо, спасибо вам, господин, — торопливо закивала женщина.
Но, взяв брусок туши в руки, она нерешительно посмотрела на Чжэньнян:
— Гунян… я…
Было ясно, что ей хотелось бы выкупить тушь целиком, чтобы и дальше лечить мужа, но в кошельке у неё было пусто, и она попросту не знала, как заговорить об этом.
Чжэньнян ведь и достала тушь лишь ради спасения человека и вовсе не думала брать за неё деньги. Она уже собиралась сказать женщине, чтобы та просто брала и пользовалась, как вдруг подошла Тянь Жунхуа, неизвестно когда успевшая появиться рядом.
— Ли-гунян, — сказала она, — назовите цену этой туши. Я куплю её для этого старшего брата.
Чжэньнян посмотрела на неё и едва не усмехнулась.
Что ни говори, а Тянь-гунян по своей расчётливой искренности ничуть не уступала старшему брату, Тянь Бэньчану. Ведь именно Тянь Жунчан избил этого мужчину, едва не доведя дело до смерти. И наверняка Жунхуа сейчас сама тревожилась: если человек умрёт, беда обернётся и против них. А так, выкупить тушь, потратив совсем немного, поскольку «Сажа ста трав» делалась из обычных лекарственных компонентов и не шла ни в какое сравнение с драгоценной лекарственной тушью «Восемь сокровищ и пять желчей», — дело для неё было нетрудное. Зато со стороны это выглядело бы как щедрый добрый поступок: и неприятность уладить, и благодарность заработать.
Потратить малую сумму, а закрыть целую беду — для дочери купеческого дома счёты у неё и правда были очень точные.
А вот если бы Чжэньнян взяла с неё деньги за тушь, весь её прежний добрый порыв тут же превратился бы в свадебное платье для чужой невесты, то есть в чужую заслугу, сшитую на её собственном труде.
Вот теперь Чжэньнян всё ясно поняла: Тянь Жунхуа попросту решила на полдороге перехватить добычу.
Разумеется, такое ей было не по вкусу.
Но…
Чжэньнян чуть подумала и подняла один палец.
— Сто лянов.
— Ли Чжэньнян, ты что, грабишь?! — тотчас взвился Тянь Жунчан. — Какая ещё «Сажа ста трав» стоит сто лянов? Пять — и то потолок!
Если бы его не удержали двое слуг, он уже снова кинулся бы к ней с кулаками.
Учёный невольно посмотрел на Чжэньнян. Женщина рядом и вовсе в отчаянии принялась тереть руки.
Но Чжэньнян по-прежнему держала поднятым один палец и не уступала.
— Вот уж верно: знаешь лицо, да не знаешь сердца, — пробормотал кто-то в толпе. — А я-то думал, гунян добрая. Выходит, тоже жадна до денег.
— Ну не совсем так, наверное, — нерешительно возразил другой. — Ты же сам только что говорил: лекарственная тушь — вещь чудесная. Это ведь спасительное средство. Может, сто лянов и не так уж невероятно?
— Не невероятно? — тут же фыркнул третий. — Да на сто лянов обычная семья может два-три года жить в сытости и довольстве.
— А хоть бы и так, — раздался ещё один голос из толпы, — но сколько бы ты ни ел и ни пил эти два-три года, разве это сравнимо с человеческой жизнью?
— Тоже верно… — задумчиво протянул первый.
Сто лянов Тянь Жунхуа, конечно, могла заплатить. Но ей вовсе не хотелось, чтобы Чжэньнян водила её за нос. К тому же, прислушавшись к шёпоту вокруг, она быстро сообразила, как обернуть дело в свою пользу.
— Ах, Чжэньнян, ну и умеешь же ты пользоваться чужой бедой, — вздохнула она. — Сто лянов… У меня при себе сейчас, боюсь, таких денег нет. Очень жаль, но помочь не могу.
Сказав это, она развернулась, всем своим видом показывая: мол, я-то старалась, да вот госпожа Ли оказалась чересчур.
Ей хотелось посмотреть, что теперь станут говорить люди о Ли Чжэньнян.
Но Чжэньнян спокойно проговорила:
— Вот тут ты ошибаешься, Жунхуа. Семья Ли, конечно, не столь богата, как семья Тянь, но до того, чтобы ради цены за один брусок туши заниматься вымогательством на чужой беде, мы не опустимся. Те сто лянов, о которых я сказала, — это вовсе не цена туши…
Тут она нарочно сделала паузу.
— А что же это тогда за деньги? — резко обернулась Тянь Жунхуа.
— Твой второй брат избил человека, чуть не отправил его на тот свет. Разве за это не положено возмещение? — с самым серьёзным видом спросила Чжэньнян.
И только теперь все кругом наконец поняли.
Толпа разразилась смехом.
— А ведь верно! Конечно, положено платить! — загомонили люди.
— А я же говорил, что эта гунян не из жадных, — тут же важно заметил кто-то задним числом, как настоящий мудрец после дела.
Семья Тянь всегда привыкла действовать нахрапом, потому Тянь Жунхуа раньше и не подумала о таком повороте. А теперь, когда Чжэньнян так ловко припёрла её словами к стенке, возразить ей было уже нечего.
— С какой стати я должен платить? — презрительно фыркнул Тянь Жунчан. — Он наступил мне на ногу, я пнул его в ответ — всё честно и справедливо. Он ещё и обувь мне запачкал. Да я, считай, и так великодушен, что не требую с него денег за свои туфли.
Чжэньнян и глазом не повела, только снова обратилась к Тянь Жунхуа:
— Тянь Жунхуа, не сочти, что я лезу не в своё дело, но твоего второго брата сегодня видела вся лодка. А большая часть пассажиров как раз едет в Нанкин. А Нанкин — что за место? Земля шести династий, залитая золотом и пудрой. Там махнёшь палкой — и, чего доброго, заденешь какого-нибудь вана, хоу или важного сановника. Если у твоего брата нрав не переменится, он рано или поздно навлечёт на себя настоящую беду. Эти сто лянов — считай, плата за урок для него. Кто знает, может, в один прекрасный день именно этот урок и спасёт ему жизнь.
Сказав это, Чжэньнян слегка поклонилась учёному и той женщине, а потом развернулась и ушла обратно в каюту.
Насчёт того, выплатит ли семья Тянь деньги, она совершенно не тревожилась. После таких слов, да ещё при том, что снаружи все уже кипели возмущением, Тяням всё равно не отвертеться от убытка. Конечно, говорила Чжэньнян очень уж назидательно и будто от чистого сердца, но на деле смысл был один: заставить Тяней раскошелиться и хоть так вернуть себе душевное равновесие за прежние мерзости, которыми Тянь Жунчан поносил семью Ли.
Только Чжэньнян тогда ещё не знала, что в будущем именно из-за этих ста лянов Тянь Жунчан в конце концов и сохранит свою жалкую жизнь.
— Ну что там? — спросила тётушка Хуан, когда Чжэньнян вернулась в каюту.
Она и бабка Чоу были не из тех, кто любит совать нос в чужие дела, да и толпу терпеть не могли, поэтому, едва устроившись в каюте, больше уже наружу не выходили.
— Всё в порядке. Лекарственная тушь помогла, — ответила Чжэньнян.
— Вот и хорошо, — кивнула госпожа Хуан.
Следующие несколько дней Чжэньнян почти всё время провела в каюте, в основном расспрашивая Чжэн Фули о делах в Нанкине.
Так прошло с десяток дней, и наконец судно прибыло в Нанкин к пристани Циньхуай за воротами Цзюйбао].
— Носильщики, носильщики! Всего три цяня за поклажу!..
— Повозка, повозка! Цзяндун, Хэмин, Цзуйсянь, Цзисянь… Куда скажете, туда и отвезём!..
— Маринованный доугань, маринованные яйца, пёстрый тофу-лао3!..
— Нанкинская ароматная колбаса! Нанкинская ароматная колбаса!..
Едва сойдя на берег, Чжэньнян оказалась среди сплошного гула зазывал — всё дышало размахом большого города. Впрочем, для неё, повидавшей города будущего, это не стало чем-то из ряда вон. Она лишь с интересом оглядывалась по сторонам. А вот Эргоу, Сяо-я и прочие были совсем как бабушка Лю, попавшая в сад Великого Обзора4: на всё таращились, всему дивились, метались туда-сюда, пока бабка Чоу не прикрикнула на них, только тогда они чуть поутихли.
К тому времени Чжэн Фули уже успел нанять повозку. В Нанкине он ориентировался, похоже, как у себя дома.
Все погрузили вещи и уселись.
Владения семьи Ли находились к северу от моста Чжэньхуай, внутри ворот Цзюйбао, прямо у официальной улицы — гуаньцзе. Здесь теснились десятки тысяч торговцев и ремесленников: это был самый настоящий коммерческий район Нанкина.
Когда-то за мостом Чжэньхуай подряд тянулось больше двадцати лавок, и всё это принадлежало семье Ли. Но в те годы, когда разразилась история с даннической тушью, семье пришлось ради улаживания дела — что продать, что подарить. Теперь осталось только небольшой домик с тушечной мастерской и пять лавок, выходивших на гуаньцзе. Пусть имущество и сократилось больше чем наполовину, но это всё-таки Нанкин: даже эти пять лавок должны были приносить немалый доход.
И потому Чжэньнян никак не могла понять, с чего вдруг седьмой ветви ещё и приходится доплачивать за ремонт.
— Вот здесь, — сказал Чжэн Фули, когда они, по дороге размышляя, доехали до боковой улочки у самой гуаньцзе, и указал на ворота цвета красного финика.
Здешние дома были устроены так: со стороны главной улицы — лавки, а жилые постройки стояли у них позади. Входы в дома обычно выходили уже в боковые переулки. Ещё дальше располагались большие ремесленные дворы — ткацкий, серебряных дел и прочие.
— Я постучу, — с готовностью подскочил Эргоу.
Но едва он поднял руку, как дверь вдруг распахнулась сама, и оттуда выскочила девчонка лет четырнадцати-пятнадцати, едва не налетев прямо на него.
Лицо у неё было всё в слезах. Она сердито оттолкнула Эргоу и, утираясь, обернулась в дом:
— Не выйду! Да лучше умру, чем выйду!
— Ах ты, дрянная девчонка! — тут же донёсся изнутри голос молодой женщины лет двадцати.
Она выбежала с метлой в руке и безо всякой жалости принялась хлестать девчонку по ногам.
Та только шипела от боли, но, заметив Чжэньнян и её спутников, сразу юркнула им за спины.
— А вы кто такие? Чего торчите тут столбами? — неприязненно спросила молодая женщина, сверля их взглядом.
— Я ищу дядюшку Цзинмина. Он дома? — ответила Чжэньнян.
При этом она исподволь рассматривала обеих. Она знала, что у дядюшки Цзинмина есть сын и дочь, и эта девушка, по всей видимости, и была его дочерью — Хуаэр. Только вот кем была эта молодая женщина? Неужели невесткой Цзинмина?
Но если бы в дом действительно вошла новая невестка, о таком важном деле Цзинмин наверняка написал бы домой. А раз не писал — что-то здесь не сходилось.
Тем временем и та женщина разглядывала их. После дороги все выглядели утомлёнными, пыльными, лица были осунувшиеся, одеты они были просто, для путешествия налегке. В её глазах вся компания выглядела довольно бедно и невзрачно.
Она пробормотала себе под нос:
— Дядюшка Цзинмин, значит? Ну ясно… опять какие-нибудь нищие родичи свёкра из Хуэйчжоу.
Судя по виду, она тотчас принизила их в уме на целую ступень, а потом криво усмехнулась:
— Нет тут такого.
— Как это — нет? — нахмурился Чжэн Фули.
— Врёшь! — тут же вспыхнула девчонка. — Если она говорит «дядюшка Цзинмин», значит, это мой отец! Ты, бессовестная мегера, ещё и смеешь не признавать моего отца? Я скажу брату, чтобы он с тобой развёлся!
А потом она вдруг повернулась к Чжэньнян и остальным уже совсем другим тоном, почти угодливо:
— Вы ведь из Хуэйчжоу приехали, да? Я — Хуаэр.
Чжэньнян кивнула.
Но в ту же секунду молодая женщина шагнула вперёд, с такой силой дёрнула девушку, что та пошатнулась, и, фыркнув, выплюнула:
— Пф! Пусть твой брат со мной разведётся? Да у него кишка тонка! А ты, дрянь, катись в сторону. И не лезь тут ко мне со всякой хуэйчжоуской бедной роднёй.
Затем она вскинула веки и ледяным голосом сказала Чжэньнян:
— Ли Цзинмин здесь не живёт. Повернёте налево, потом ещё налево, потом ещё раз налево, и ищите у городской стены, в лачугах.
— А ты кто такая? — прищурилась Чжэньнян.
— Гэ Цюцзе, жена Ли Чжэнпина, — отрезала та, а потом ткнула пальцем в девушку. — И её старшая невестка. Старшая хозяйка в доме. А вас это не касается.
Смысл был ясен без пояснений: ступайте, откуда пришли, и не суйте нос не в своё дело.
Чжэньнян невольно коснулась пальцами носа.
Странная выходила картина. По всему судя, родовое имущество семьи Ли в глазах этой самой Гэ Цюцзе уже превратилось в блюдо у неё на столе. Настолько, что даже дядюшке Цзинмину с женой тут места не нашлось и им пришлось перебраться в лачуги у городской стены?
Вот это уже становилось интересно.
Нет уж, сегодня это «чужое дело» Чжэньнян как раз и собиралась взять на себя.
— Вторая тётушка, — обернулась она к госпоже Хуан.
— Решай сама. Я в такие дела не вмешиваюсь, — ответила та.
— Хорошо. Тогда входим, — сказала Чжэньнян и лицо у неё стало жёстким.
- Ли Бай, «поэт-бессмертный» (李白 / Lǐ Bái) – великий поэт эпохи Тан, окружённый множеством легенд; одна из них утверждает, что он утонул, будучи пьян.
↩︎ - Су Дунпо (苏东坡 / Sū Dōngpō) – одно из имён Су Ши, великого поэта, каллиграфа и мыслителя эпохи Сун.
↩︎ - Тофу-лао, мягкое блюдо из соевого творога (豆腐涝 / dòufulào) – местная закуска или уличное блюдо из нежного тофу с приправами и подливкой.
↩︎ - Бабушка Лю входит в сад Великого Обзора (刘姥姥进大观园 / Liú Lǎolao jìn Dàguānyuán) – устойчивое сравнение с простоватым человеком, впервые попавшим в роскошное место и поражённым всем вокруг; отсылка к роману «Сон в красном тереме».
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
