— Госпожа, от госпожи Сюй, жены Второго господина, пришло приглашение. Она просит вас завтра пожаловать в храм Чэнъэнь на весенний выезд и молебен о благословении, — доложил управляющий и, поднявшись наверх, с поклоном подал карточку госпоже Хань.
— Не пойду, — отрезала госпожа Хань, взяла приглашение и тут же небрежно отбросила в сторону.
На этот раз госпожа Сюй, жена Сюй Эра, так её подставила, что у госпожи Хань не было ни малейшего желания снова иметь с семьёй Сюй хоть какое-то дело.
Чжэньнян жестом велела управляющему удалиться, затем взяла приглашение, взглянула на него и сказала:
— Старшая тётушка, на этот молебен всё-таки надо пойти.
Она уговаривала неспроста. Теперь, когда старший дядя скупил столько земли, да ещё и сам был человеком торгового сословия, за ним наверняка начнут пристально следить. А когда придёт беда, семье Хань одной её не выдержать. Значит, в конце концов эти земли всё равно должны будут перейти в руки семьи Сюй. Иначе, если семья Хань останется с таким количеством наделов, её попросту разорвут на куски. Ещё тогда, когда они с дядей обсуждали весь замысел, семья Сюй с самого начала была в нём важнейшим звеном.
По сути, нынешняя скупка земли была всего лишь способом защитить себя.
К тому же без этих земель как бы Хай Жуй спустя несколько лет добрался до дел семьи Сюй? А у Чжэньнян и в мыслях не было менять ход истории.
— Эх… — тяжело вздохнула госпожа Хань и снова взяла приглашение.
Слова «не пойду» были, конечно, всего лишь сказаны сгоряча. Разве она в самом деле могла не поехать? Если обидеть госпожу Сюй, это, чего доброго, ударит по её мужу. И уж такую-то меру вещей она прекрасно понимала.
— Старшая тётушка, не падайте духом, — спокойно сказала Чжэньнян. — Кто задолжал, тот рано или поздно расплатится.
А уж чем всё кончится для трёх братьев Сюй, она знала: ссылкой.
— Чжэньнян, поедешь со мной, — сказала госпожа Хань. — Эти госпожи, каждая по-своему, все не так просты. Но раз ты собираешься вести дела в Нанкине, то рано или поздно с ними всё равно придётся сталкиваться. Познакомиться заранее тоже не вредно.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян. Она и сама это понимала.
— Да, Чжэньнян уже немало дней в Нанкине, пора и ей немного выбраться в свет, — поддержала её госпожа Хуан.
Впрочем, думала она совсем о другом. Ей хотелось, чтобы Чжэньнян чаще показывалась людям: пусть другие женщины увидят, что она за девушка. Тогда, глядишь, и насчёт её брака кто-нибудь сам придёт с предложением.
Так всё и было решено.
Храм Чэнъэнь был построен неподалёку от улицы Саньшань в годы правления Цзинтай — по ходатайству великого евнуха Ван Цзиня. От домов Ли и Хань до него было совсем недалеко. Правда, в дальнейшей истории храму не повезло: в 1900 году большой пожар уничтожил его дотла, и от него остались лишь подземные следы.
На следующий день стояло время весеннего равноденствия. Моросил мелкий дождь.
Синяя бамбуковая шляпа, зелёный соломенный плащ —
под косым ветром и моросящим дождём можно и не спешить домой.
Следом за госпожой Хань Чжэньнян вошла в храм Чэнъэнь. Госпожа Сюй, жена Сюй Эра, уже сняла для встречи персиковый сад позади монастыря. Когда госпожа Хань привела туда Чжэньнян, сама хозяйка приёма ещё не прибыла. Зато в беседках сада уже сидели тут и там небольшими группками другие женщины — любовались видом, пили чай, а главное, вели бесконечные разговоры.
Появление Чжэньнян рядом с госпожой Хань сразу вызвало у многих любопытство.
А когда стало известно, что это и есть нынешняя главная управляющая тушечного дела семьи Ли, удивление только усилилось. Разумеется, были и такие, кто через связи с семьёй Тянь уже слышал историю о том, как её расторгнутая помолвка сопровождалась толками о «вдовьей судьбе», и потому не обошлось без перешёптываний за спиной.
Но Чжэньнян с тех пор, как помолвку расторгли, наслушалась подобных шепотков уже несчётное множество раз. Она давно научилась оставаться спокойной и даже не пыталась всё это принимать близко к сердцу. Просто как положено обменялась приветствиями с должной учтивостью и без малейшего нарушения приличий.
Такое поведение в глазах тех женщин выглядело едва ли не как редкое умение оставаться невозмутимой и в почёте, и в унижении. А если прибавить к этому, что сама по себе девушка, ведущая торговое дело, уже была явлением необычным, то неудивительно, что у некоторых торговых хозяек Чжэньнян вызвала искреннюю симпатию. Особенно выделялась госпожа Цинь, жена торговца тунговым маслом, она даже вручила Чжэньнян подарок при знакомстве, а ещё несколько семей пригласили её в дальнейшем бывать у них по-соседски и поддерживать отношения.
В каком-то смысле это напоминало деловые собрания позднейших времён: сначала просто знакомятся, обмениваются визитами, а дальше, если выпадет случай, продолжают общение.
В этот момент появилась и госпожа Сюй в сопровождении нескольких чиновничьих жён. Одна была супругой главы налогового управления — госпожа Хэ, другая — женой регистратора управы уезда Интяньфу, госпожа Ван, третья — женой наставника уездного училища, госпожа Чжао.
На подобные встречи жёны высокопоставленных чиновников обычно не приезжали; из «служилых» здесь собрались только эти — по большей части из-за побочных связей и знакомств.
Все женщины, прибывшие раньше, немедленно двинулись приветствовать новых гостей. Госпожа Хань тоже повела Чжэньнян засвидетельствовать почтение госпоже Сюй.
К Чжэньнян госпожа Сюй особого интереса не проявила. Каждый день находилось немало торговых хозяек и дочерей купцов, желавших с ней познакомиться, так что в одной Чжэньнян не было ничего особенного. Она лишь пригласила госпожу Хань присесть и сказала:
— В последние дни дома было слишком много хлопот, так что я всё никак не могла расспросить тебя как следует насчёт земли. Я знаю, что в последнее время цена на землю сильно упала. Не беспокойся: сколько мы должны — столько и уплатим, ни на волос меньше. Только вот я слышала, будто ты, несмотря ни на что, всё ещё продолжаешь в больших количествах скупать землю. Что это значит? По-моему, это уже похоже на то, что ты втягиваешь людей в беду.
Говоря это, госпожа Сюй заметно посуровела. В её тоне уже явственно звучал скрытый допрос, почти выговор.
Однако ещё по дороге сюда госпожа Хань и Чжэньнян заранее условились, что и как отвечать, так что теперь госпожа Хань лишь с досадой всплеснула руками:
— Ах, это всё потому, что у меня глаз оказался неверный. Раньше я скупила немало земли по слишком высокой цене. И подумала: нельзя же, чтобы остальные госпожи из-за меня терпели такой убыток. Тогда я решилась на крайность — заложила несколько лавок семьи Ли в Нанкине в денежном доме «Ихоушэн», взяла деньги и, воспользовавшись тем, что теперь земля подешевела, снова стала её скупать. Так хотя бы можно усреднить прежнюю высокую цену, и тогда убыток для всех будет меньше.
— Намерения у тебя, конечно, добрые, — с упрёком проговорила госпожа Сюй, — но подумала ли ты о том, что вот-вот прибудет господин Хай, а его как раз и интересуют земельные дела? Если ты и дальше будешь так скупать землю, то потянешь за собой в яму всех.
— Не потяну, — ответила госпожа Хань. — Земля ведь записана на меня. Если и случится беда, отвечать буду я одна. К тому же господин Хай ещё не приехал. Мы, женщины из торговых домов, не слишком дальновидны и в придворных делах почти ничего не понимаем. Но одно я знаю точно: пока господин Хай не прибыл в Нанкин, всё это ещё не считается свершившимся. А если он и вправду приедет, так ведь эти земли куплены мной за настоящее серебро, честно, без всяких тёмных дел. Кто не сделал зла, тому и среди ночи бояться нечего. Пусть господин Хай хоть и грозен, как сам владыка подземного суда Яньван, а рассудить всё равно должен по справедливости.
— Вот как? Значит, ты действительно смотришь на это именно так? — сказала госпожа Сюй уже заметно мягче. — Что ж, выходит, я напрасно тебя упрекала.
— Да что там, — с предельной искренностью сказала госпожа Хань. — Сейчас все, кто знает нашего старика Ханя, в один голос твердят, что он сошёл с ума. Но мы-то сами понимаем: как бы мы ни прогорели, нельзя допустить, чтобы пропали деньги, которые госпожи доверили мне. Это ведь их доверие к нашей семье Хань.
Чжэньнян, стоя рядом, только диву давалась. Всё-таки старшие есть старшие: и вправду, старый имбирь острее. В нескольких фразах её старшая тётка и верность показала сполна, и положение объяснила как надо. Пусть общий смысл они с Чжэньнян заранее и обговорили, но то, как госпожа Хань сумела на месте подхватить разговор и повернуть его в нужную сторону, было поистине мастерски.
— Да, я понимаю добрые намерения госпожи Хань, — сказала госпожа Сюй.
Теперь у неё уже не осталось никаких сомнений. Напротив, она даже испытала лёгкое чувство вины за то, что прежде пыталась уклониться от признания своей доли. Впрочем, стоило ей вспомнить, что все эти торговые семьи всё равно привыкли прокладывать себе путь через её связи, как душа её тут же вновь успокоилась.
В это время к ним подошли ещё несколько женщин. Мелкий дождь снаружи уже прекратился, весь персиковый сад затянуло лёгкой дымкой, и вид вокруг был необыкновенно хорош. Поэтому дамы вскоре начали звать друг друга пройтись по саду.
— Кстати, давайте заглянем в пагодную рощу позади храма, — предложила госпожа Чжао, жена наставника уездного училища. — Я слышала, в храм Чэнъэнь недавно прибыл монах, живущий здесь по временной регистрации. Он в одиночку, своими руками, строит курган для буддийских реликвий. Мы как раз можем пойти туда и вознести молитвы о благословении.
— Курган для буддийских реликвий? Что это такое? — спросила госпожа Хэ, жена главы налогового управления.
— Говорят, в пятнадцатый год правления Цзяцзин государь, желая построить дворец для вдовствующей императрицы, велел снести буддийский храм во дворце, ещё юаньских времён, — начала объяснять госпожа Чжао. — Там нашли множество буддийских реликвий и святых костей. Но сам государь почитал даосизм и не жаловал буддизм, считая его учением, которым морочат простой люд, и потому приказал всё сжечь. Во дворце оставили только один сосуд с пеплом от буддийских костей. Говорят, что наставник Фохуэй, отбив поклоны у Девяти врат, вымолил этот сосуд. Теперь реликвии временно хранятся в храме Чэнъэнь, а для них возводят курган. И чтобы показать всю глубину своего благоговения, наставник Фохуэй строит его целиком собственными руками. На синевато-каменном основании даже видны пятна крови, и что удивительнее всего, эти пятна похожи на лепестки персикового цвета.
Всё это, разумеется, она пересказывала со слов собственного мужа, наставника.
Такой рассказ немедленно разжёг всеобщее любопытство.
И вскоре вся компания женщин, переговариваясь, направилась в задний сад, к пагодной роще.
Когда они пришли туда, оказалось, что слухи не лгали. В разреженной туманной дымке монах в серо-синем одеянии с трудом переносил кирпичи и камни один за другим. А у подножия только что сложенной стены и впрямь темнели кровавые пятна, похожие на персиковые лепестки — одни бледнее, другие гуще.
При виде этого зрелища все невольно притихли. Те, кто был набожен, уже сложили ладони и начали вполголоса читать сутры.
Но Чжэньнян в Будду не верила, она вообще была человеком сугубо мирским, и сердце её принадлежало одному только тушечному делу. Потому, увидев всё это, она подумала совсем о другом: о наборах туши. Здесь можно было составить целую серию прекрасных сюжетов для наборной туши.
Едва эта мысль мелькнула у неё в голове, как она тут же подозвала маленького послушника и попросила принести несколько листов бумаги. Затем достала из-за пазухи короткий кусочек туши — особой, изготовленной ею самой. По сути, это был древний аналог карандаша для бровей, годный для тонкого рисования.
И тут же, держа этот тушечный брусок прямо в руке, Чжэньнян начала набрасывать на бумаге контурные рисунки. По сути, они были чем-то сродни позднейшему карандашному наброску: не совсем одно и то же, но близко по приёму.
Ради того чтобы уметь рисовать такие контурные эскизы, Чжэньнян в своё время немало упражнялась. Поэтому не прошло и четверти часа, как перед ней уже лежало несколько рисунков — простых, но необыкновенно живых.
На первом был набросок мощными линиями — крепкими и энергичными. Затем шёл рисунок со спины: наставник Фохуэй несёт кирпичи. За ним — профиль, согнувшийся под тяжёлой ношей. Потом — сам курган буддийских реликвий, на фоне которого пятна крови казались россыпью персиковых лепестков. А перед ним стоял сам Фохуэй — лет тридцати с небольшим, и в его облике проступало нечто отрешённое, словно нездешнее.
Последними Чжэньнян набросала ещё несколько рисунков в духе «драконов и слонов»1.
Она знала, что этот наставник Фохуэй — не кто иной, как будущий наставник Ляньчи. Позже он поселится в храме Юньци под Ханчжоу, из-за чего его станут называть ещё и монахом Юньци. Впоследствии он войдёт в число Четырёх великих монахов династии Мин.
Чжэньнян была уверена: если превратить эти рисунки в набор коллекционной туши, то через несколько лет такая тушь непременно прославится. Кто знает, быть может, именно она станет сокровищем, которым будет гордиться вся лавка семьи Ли.
И, подумав об этом, Чжэньнян вдруг вспомнила ещё об одном виде туши — буддийской туши.
Буддийская тушь была особой ветвью искусства изготовления туши. Её, как говорили, создали монахи из округа Шу. По преданию, Су Дунпо тоже владел её способом изготовления. Когда его сослали на юг, он взял сосновую сажу из Наньхая, соединил её с рецептом буддийской туши и изготовил так называемую «Законную тушь Южного моря». Увы, на обратном пути корабль потерпел несчастье, и вся эта тушь ушла на дно морское. Так «южноморская законная тушь» Су Дунпо и осталась безвозвратно утраченной легендой.
Во времена Сун буддийская тушь процветала. Но после упадка при Юань к эпохе Мин она почти исчезла без следа. А если кое-где и встречалась, то обладала лишь внешним подобием буддийской туши, но не её духом. Настоящей буддийской тушью такое назвать было уже нельзя.
И оттого особенно жаль.
- «Драконы и слоны» (龙象 / lóngxiàng) – буддийский образ духовной мощи и величия; также метафора выдающихся личностей или грандиозного облика.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
