Дворец Михэ по-прежнему оставался таким же безлюдным, только теперь он стал местом с наибольшей «жизни» во всем дворце Цзиньу, по крайней мере, здесь еще ходили живые люди, а в других местах, как говорили, даже ночные птицы не желали пролетать.
Дворец Цзиньу внезапно затих. Не стало больше песен и танцев, не стало пиршеств, не стало танцовщиц из дунху с медовой кожей и голубыми глазами, не стало певцов и музыкантов, поющих всю ночь напролет.
Весь дворец погрузился в одиночество, даже соловьи, поняв ситуацию, улетели из этого безмолвного дворца. Дворец внезапно стал таким тихим, что при ходьбе даже можно было услышать собственное дыхание. Все жили бесшумно, словно чуть громче звук, и потревожишь только что умерших и еще не рассеявшихся духов. Белые траурные флаги и ленты во дворце были подобны снежно-белым женским рукам. Смутно перед глазами вновь промелькнули недавние здесь роскошь и великолепие, изобилие вина и пиров, но в мгновение ока все превратилось в пыль и прах, все исчезло.
Все здесь тосковало по тому человеку, включая бесконечные платаны и изумрудные волны, каждый летящий карниз и резную балку, каждый дворик и искусственную гору.
Император только что уснул, прямо на кровати Чу Цяо. Этот ребенок, своими глазами видевший, как Императорская мать-наложница Юань покончила с собой, много дней он не мог нормально спать, и сейчас его маленькие брови все еще были плотно сдвинуты, словно он боялся даже во сне. Жун-ван лежал в колыбели рядом и спал очень крепко, уголки губ были изогнуты, очень похож на его отца.
Чу Цяо сидела у окна, не чувствуя ни малейшей сонливости. Одна белая свеча тихо горела, воск стекал, под светом пламени виднелся едва уловимый алый оттенок, словно помада, скатившаяся со слез женщины.
В руке она сжимала толстую пачку писем, сургучные печати были целы, все письма не распечатаны.
Она так сидела уже более двух часов.
Слова Сунь Ди вновь невольно отозвались в ее сознании. Она медленно оглянулась, глядя на двух маленьких детей, сердце было пустым и растерянным.
Уже тринадцать писем… Он, должно быть, очень беспокоится. Если бы не нынешняя ситуация в Да Ся, то, вероятно, уже давно приехал бы лично.
В уголках губ Чу Цяо скользнула легкая улыбка, представляя в уме, как он злится, брови наверняка нахмурены, глаза смотрят на нее, губы сжаты в прямую линию, как у капризного ребенка.
Что же будет в этих письмах? Будет ли он злиться и ругать ее? Упрекать ее? Или же нежно наставлять ее?
Возможно, все будет. Но, она не хочет читать. Этот путь такой холодный, она не может оглядываться на огни других дорог. Если она посмотрит, боится, у нее больше не хватит мужества идти вперед.
Тепло в груди понемногу остывало, постепенно застывая в твердый ком льда. Она снова вспомнила те слова, что он сказал ей той ночью. Тогда камелии слегка качались, лунный свет был прекрасен. Он повернулся к ней, взгляд был таким ясным и красивым, и медленно спросил: «Путь еще не пройден до конца, возможно, будут и другие перемены. Ты боишься?»
Тот вечер был таким ласковым, погода теплой и приятной. Ее рукава развевались, словно бабочки готовые взлететь. Тогда, отбросив все терзания, она спокойно и тихо улыбнулась, сказав, что не боится. И он тогда мягко улыбнулся, редкостная улыбка, без неловкости, без обид, без перебранки, без споров. Он искренне улыбнулся ей, затем, при лунном свете, медленно склонился и легонько коснулся ее губ, сильные руки обняли ее за талию, губы ощущали ее нежность и аромат, впитывая сладость, о которой мечтал столько лет.
Однако этот сон еще не начался, как уже должен был закончиться.
Время для нее уже было тысячей порезов и расчленением. Судьба призрачна и безбрежна, словно бушующее пламя, спалившее пустошь, не затушить, не залить, никогда не будет покоя и мира.
Она медленно протянула руку, взяла письма и поднесла к пламени свечи. Огонь вспыхнул высоко, конверт слегка скручивался, постепенно желтел, языки пламени распространялись, пока наконец все не превратилось в черный пепел.
— Госпожа!
Мэй Сян вошла с ночным угощением, испуганно вскрикнула, подбежала за несколько шагов и смахнула подсвечник, с удивлением спросив.
— Что вы делаете?
Чу Цяо не ответила, лишь спокойно смотрела на почти полностью сгоревшие письма. Оставшаяся половина тоже была почерневшим и скрученным пеплом, истерзанной, словно изъеденная молью паутина, покрытая черной пылью, при свете лампы имевшей тусклый блеск.
— Госпожа! — Мэй Сян удивленно округлила глаза, внезапно схватила ее за худые плечи и с беспокойством спросила. — Вы же не… не собираетесь слушать слова этого Сунь Ди?
Чу Цяо просто подняла голову и спокойно смотрела на Мэй Сян. Та внезапно почувствовала, что взгляд Чу Цяо, кажется, уже умер, превратился в горстку пепла, без малейшей жизни. Она тревожно схватила руку Чу Цяо, крепко сжала и взволнованно сказала.
— Госпожа, в этом деле вы не можете быть глупой, это дело всей жизни. Хотя Танский Император хорошо к вам относился, но его больше нет. Вы всего лишь женщина, с чего это вам нести на себе всю Империю Великая Тан?
Чу Цяо по-прежнему молчала. Мэй Сян волновалась, на лбу выступил пот, слезы навернулись на глаза, голос дрожал.
— Госпожа, вы больше не можете подводить Четвертого молодого господина. Вы не можете согласиться, очнитесь, вы не можете быть глупой!
Порыв ветра внезапно донесся, с шумом подняв пепел писем с пола. Несколько еще не полностью сгоревших листков перевернулись, при свете лампы смутно виднелся красивый размашистый почерк.
«Обязательно жди меня…»
Ждать тебя…
Глаза Чу Цяо слегка затуманились, но слезы не текли. Свет лампы поднимался от подола ее платья, понемногу покрывая ее легким сиянием. Сердце сжималось от боли, но она не могла вымолвить ни слова.
— Госпожа! — Мэй Сян внезапно разрыдалась, с глухим стуком упав на колени.
Ребенок на кровати проснулся, с затуманенными от сна глазами сел, увидел плачущую Мэй Сян и тоже испугался, ошеломленно глядя на Чу Цяо, протянул маленькие ручки и тихо позвал.
— Тетя.
Детский голос разбил тишину в ее сердце. Чу Цяо встала, собираясь подойти к ребенку. Но Мэй Сян схватила ее за подол платья. Женщина со слезами на глазах подняла голову, глядя на нее, голос был полон печали, она горько плакала.
— Госпожа, почему живые должны жить ради мертвых?
Шаги Чу Цяо тут же замерли. Она ошеломленно обернулась, глядя на покрасневшие глаза Мэй Сян, ее бледные руки невольно начали дрожать.
— Госпожа, вы больше не можете подводить Четвертого молодого господина, не можете, — слезы Мэй Сян потекли ручьями, она печально сказала. — Вы забыли ту песню? «Луна освещает твою душу, торопит тебя поскорей вернуться домой». Госпожа, неужели нужно сначала потерять, чтобы потом жалеть? Сегодня вы хотите вернуть долг Императору Тан, но кто знает, будет ли возможность завтра возместить Четвертому молодому господину? Ушедшие уже ушли, разве нужно, чтобы живые вечно жили в боли и печали?
Мэй Сян ударилась головой о пол и громко сказала.
— Госпожа, уезжайте с Четвертым молодым господином, Мэй Сян умоляет вас, уезжайте!
— Плохая!
Ли Сю И внезапно спрыгнул с кровати, бросился на Мэй Сян и сбил ее с ног. Маленький ребенок, словно звереныш, изо всех сил стал хватать Мэй Сян за волосы, одновременно дрался и ругался.
— Плохая! Ты плохая! Ты хочешь отнять у меня тетю, хочешь, чтобы моя тетя уехала! Плохая!
Чу Цяо поспешно обняла Ли Сю И. Ребенок все еще вырывался у нее на руках, глаза, полные ненависти, смотрели на Мэй Сян, словно волчонок, потерявший мать-волчицу.
— Плохая! У И-эра уже нет отца и матери, а ты еще хочешь отнять тетю, плохая!
Детский голос был подобен ножу, остро вонзившемуся в сердце Чу Цяо. В тот миг будто комок крови застрял в горле, готовый вырваться наружу.
Ли Цинжун тоже проснулся. Ребенок уставился черными, как смоль, глазами, спокойно глядя на людей в комнате. Вдруг увидел, что его старший братик плачет, тоже широко открыл рот и громко расплакался.
Нянька поспешно вбежала извне, не смея говорить лишнего, лишь взяла Жун-вана и ушла в соседнюю комнату кормить.
В зале потрескивали свечи, тени платанов качались у окна. Ночь была такой тихой, но кроме детского плача, она ничего не слышала.
— Кто такой Четвертый молодой господин?
Лицо Ли Сю И внезапно стало холодным, как лед, с оттенком редкой свирепости. Он оттолкнул Чу Цяо, подбежал к кровати, взял ее меч, с свистом вытащил почти такой же высокий, как он сам, клинок и грозно закричал.
— Я убью его, раз он смеет отнимать у меня тетю!
— И-эр! — Чу Цяо выхватила меч и гневно прикрикнула. — Что ты делаешь?
Ребенок надул губки, обильные слезы покатились из глаз, он громко заплакал.
— Тетя меня не хочет, я знаю, ты уедешь, ты меня не хочешь!
Чу Цяо бессильно опустилась на колени, крепко обняла ребенка, сердце болело, словно от тысячи порезов, она не могла вымолвить ни слова.
— Тетя, не уезжай, — ребенок протянул маленькие ручки, обнял ее за шею и громко заплакал. — И-эр скоро вырастет, я буду защищать тетю, как отец, тетя, не уезжай.
В этот момент за дверью, неожиданно, появилась красивая, как нефрит, маленькая девочка в розовом халатике, глуповато стоявшая у двери. Личико было белым и пухлым, глаза черными, как смоль, словно две виноградины, плавающие в воде.
Увидев ее, Ли Сю И вырвался из объятий Чу Цяо, подбежал, взял девочку за руку и, всхлипывая, сказал.
— Сяося, скорей кланяйся тете, поклонись тете, и тетя не уедет.
Девочка была дочерью Ли Цэ, ей всего четыре года. Поскольку в последнее время во дворце было неспокойно, Чу Цяо поселила всех троих детей во дворце Михэ, но Сяося привыкла спать с нянькой, поэтому спала в соседней комнате неподалеку.
Сяося опешила, не поняла ли она слов брата, но стояла неподвижно.
Ли Сю И тут же разозлился, закричал.
— Я сказал, встань на колени и поклонись! Не слышишь?
Сяося громко расплакалась, с глухим стуком опустилась на колени, обе маленькие ручки уперлись в пол, она непрестанно кланялась, одновременно плача и путая слова.
— Сяося не будет больше шалить, Сяося не будет, тетя, у-у…
Чу Цяо схватила также собиравшегося встать на колени Ли Сю И, обняла его и Сяося вместе. Горечь в сердце разливалась, словно безбрежное изумрудное море.
— Тетя не уедет, тетя никуда не поедет.
Она произнесла, отчеканивая каждое слово. Оба ребенка уткнулись к ней в объятия, плача от страха. Звуки разносились по пустому дворцу Цзиньу, сливаясь с ночным боем барабанов, передаваясь в эту печальную глубокую осень.
Мэй Сян, глядя на силуэты этих троих, почувствовала, как сердце тяжело упало. Она сидела там, слегка отвернувшись, плотно сжав губы, чистая слеза скатилась из глаз, попала в рот, такая горькая, такая терпкая.
«Все это судьба».
Она беспомощно выдавила улыбку, горькую, как старое корневище коптиса.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Не, ну на самом деле? А кому еще она может доверить этих детей кроме себя? Если что то с ними случится ,да она же во век потом себя не простит!!!