После того как Чжэньнян вновь предстала перед гунчжу, она официально стала придворным мастером по туши при её дворце. А дальше всеми делами, связанными с праздничной тушью ко дню рождения, уже занялась тушечная лавка семьи Ли.
Хотя Чжэньнян и стала служить при дворце гунчжу, жить там ей не требовалось. В её обязанности входило лишь ведать всем, что касалось изготовления туши для дворца: повседневной тушью, подарочной тушью к праздникам, которую гунчжу Нинъань рассылала в дар, и тому подобным. Всё это решалось просто: Чжэньнян, следуя воле гунчжу, разрабатывала образцы туши, а затем их изготовляли в тушечной мастерской семьи Ли.
Словом, свободы в этой должности было немало.
По сути, это было чем-то вроде позднейшего профессионального советника.
Покончив со всеми положенными церемониями, Чжэньнян распрощалась и вернулась в тушечную лавку семьи Ли. А там, разумеется, царило ликование. Пока она шла по улице, все окрестные — знакомые и незнакомые — складывали руки в приветствии и поздравляли её.
— Поздравляю, — сказал Ло Вэньцянь, когда она проходила мимо денежного дома «Ихоушэн».
Он стоял у дверей в длинном халате цвета ясного неба, и глаза его улыбались.
Рядом с ним стоял мальчишка лет двенадцати-тринадцати упрямый на вид, но в то же время будто бы застенчивый. Он тоже, подражая Ло Вэньцяню, сложил руки и поздравил её.
— И вас с радостью, и вас с радостью, — с улыбкой ответила Чжэньнян.
Вообще-то она долго не могла понять, почему на поздравления в это время чаще всего отвечают именно так — «и вас с радостью». Потом, поразмыслив, всё же догадалась, что смысл тут не в том, что у собеседника тоже непременно должна быть своя радость, а в том, что моя удача пусть коснётся и его, пусть и он разделит её счастливый отблеск. Иначе говоря, это просто добрый знак, хорошее словцо на счастье.
Потом она кивнула на мальчика:
— А это кто?
Тот только крепче сжал губы и промолчал. Тогда Ло Вэньцянь легонько хлопнул его по затылку и ответил:
— Сынок из дома моего Третьего дяди по клану. У них дома сейчас туго. Услышали, что я в Нанкине, вот и попросили отправить его ко мне. Будет при мне, пусть учится уму-разуму.
— Понятно, — кивнула Чжэньнян.
Тут она вспомнила, что, хотя ближайшие старшие Ло Вэньцяня пропали, сам клан Ло был велик. После беды, постигшей семью Ло, пострадали и многие их сородичи. А теперь, когда Ло Вэньцянь уже сам стал человеком заметным, поддержать нескольких родственников по клану было для него делом естественным и правильным.
Перекинувшись ещё парой фраз, Чжэньнян вернулась в тушечную лавку. Едва она переступила порог, как навстречу вприпрыжку выскочила Хуаэр. В руках у неё было огниво, и, увидев Чжэньнян, она тут же сунула его ей в ладонь:
— Вторая тётушка сказала, что петарды поджигать должна ты.
И правда, едва Хуаэр договорила, как Чжэн Фули с работниками лавки уже вынесли несколько связок петард «Сто сыновей и тысяча внуков» и подвесили их на бамбуковую рогатину.
Оставалось только поджечь.
В прошлой жизни дед у Чжэньнян уже был в годах, и в новогоднюю ночь, под самый канун, петарды в доме всегда поджигала именно она. Так что и теперь руки у неё были привычные. Чжэньнян, прищурившись, осторожно высекла искру, подожгла фитиль, а потом в несколько прыжков отскочила в сторону и зажала ладонями уши. Хуаэр тут же юркнула ей за спину, тоже прикрыла уши и, хитро щурясь, заулыбалась. В следующий миг воздух разорвал звонкий треск — па-па-па-па!
Так, в шуме и веселье, день и шёл дальше.
А к вечеру тётушка Ма вместе с жёнами и невестками нескольких работников тушечной лавки приготовила богатый стол. Посторонних не звали — собрались только мастера, подмастерья, работники лавки, их жёны, невестки и дети. Все вместе шумно, с оживлением поели, отпраздновали как следует, а заодно и дали всем понять, что впереди работа над праздничной тушью, и каждому придётся собраться с силами и отнестись к делу со всем усердием.
Так что это пиршество вышло чем-то вроде общего сбора перед большим делом.
На следующий день радостная весть дошла и до семьи старшей тётки. Дядюшка, тётка и невестка Чэнь тоже пришли поздравить.
— Ах, кто бы мог подумать! — с довольным видом воскликнула старшая тётка. — Когда я приезжала в начале года, твоя Седьмая бабушка говорила мне, что положение семьи Ли в тушечном деле не изменить вдруг и сразу, что всё должно идти понемногу, шаг за шагом, и, может быть, года через два-три дело станет получше. А вышло-то как: казалось, что впереди горы и реки, и выхода нет, а потом вдруг за тенью ив и яркими цветами открылось ещё одно селение. Не прошло и мгновения, как Чжэньнян уже стала придворным мастером по туши при дворце гунчжу, да ещё и получила заказ на праздничную тушь. Теперь я уж посмотрю, кто в Нанкине посмеет смотреть на тушь семьи Ли свысока!
— Старшая тётушка слишком меня хвалит, — искренне ответила Чжэньнян. — На этот раз дедушка Ци просто уступил мне. Иначе где уж мне было бы его победить?
— Это, конечно, так, — возразила старшая тётка, — но ведь тот письмоводитель Ци — человек, которого ставили вровень с твоим дедом. Ему и выигрывать у тебя было бы не к лицу.
Чжэньнян только покачала головой и больше спорить не стала.
Характер у её старшей тётки был именно такой. А о доброте господина Ци ей самой помнить было достаточно.
Поболтав со старшей тёткой ещё немного, Чжэньнян спустилась вниз, в мастерскую. После того как семья Ли получила право изготавливать праздничную тушь, а сама она стала придворным мастером по туши при дворце гунчжу, прошло всего два дня, а в тушечную лавку семьи Ли уже поступило несколько новых заказов. К тому же осень как раз вступала в свои права, а это была самая пора для изготовления туши. Впереди Чжэньнян ждало время, когда не останется ни минуты покоя.
Проводив взглядом ушедшую Чжэньнян, госпожа Хань сказала госпоже Хуан:
— Люди в этом мире всегда смотрят, с какого блюда им подают. Чжэньнян ведь уже больше полугода в Нанкине. Я, бывало, на собраниях у разных госпож слышала, как о ней говорят: одна за другой хвалят, мол, девочка способная, толковая. Да только ни одна из этих госпож так и не показала, что вправду ценит Чжэньнян. А теперь стоило лишь разойтись вести, что она стала придворным мастером по туши при дворце гунчжу, как сразу же нашлись люди, что пришли ко мне замолвить словечко.
— Что за семья? — нахмурилась госпожа Хуан.
— Госпожа Ван, жена письмоводителя из управы Интянь. Речь у неё о её младшем брате — это дом Ван из Хуайани, — ответила госпожа Хань.
— От таких лучше сразу отговориться, — с досадой сказала госпожа Хуан. — Я от Чжэньнян слышала, что гунчжу — человек, который не любит лишней суеты. Сейчас здоровье у государя плохое, при дворе смута, вот гунчжу с фума и перебралась в Нанкин именно чтобы уйти от лишних хлопот. А эти люди, гляди-ка, уже задумали через Чжэньнян подобраться к гунчжу. С такой семьёй нашей семье Ли лучше вовсе не связываться. Чжэньнян мне прямо сказала, что между ней и дворцом гунчжу только дело туши, и больше ничего. Так что всем, кто приходит с иными помыслами, отказывай, не стоит с ними и разговаривать.
Хотя семья Ван и происходила из Хуайани, в Нанкине они обосновались уже много лет назад и вели соляное дело. По правде говоря, богатств у них было несметно. Госпоже Хуан и самой по обыкновению приходилось бывать в кругу некоторых госпож из среды хуэйчжоуских купцов, так что о доме Ван она знала немного: нравы у них были легковесные, дом держался нестрого. К тому же все сыновья семьи Ван были щедрыми гостями циньхуайских певичек — и в хвастовстве богатством, и в спорах из-за женщин знали толк. А соляное дело, само собой, теснейшим образом связано с властями. Так что, стоило только семье Ван заикнуться о сватовстве, и без слов было ясно, на что они нацелились: увидели, что Чжэньнян стала придворным мастером по туши при дворце гунчжу, вот и защёлкали у них в голове счёты от слишком уж выгодных расчётов.
Такую семью семья Ли тоже не желала.
Когда свекровь в прошлый раз возвращалась в Хуэйчжоу, она особенно серьёзно говорила с госпожой Хуан: Чжэньнян — девушка, которая ради тушечной лавки рода выходит в люди и сама ведёт дела, и уж во всяком случае нельзя, чтобы с ней обошлись несправедливо. Особенно в таком деле, как замужество, нужно хотя бы одно, чтобы в доме жениха по-настоящему ценили Чжэньнян, не смотрели на неё свысока и были готовы относиться к ней хорошо.
Госпожа Хань кивнула:
— Я и сама так думаю. Только помолвку Чжэньнян, пожалуй, надо бы подыскивать поскорее. Иначе дальше желающих строить на неё планы станет только больше.
— Это верно. Но сейчас мы заняты, а пока управимся — уже и двенадцатый месяц придёт. Тогда мы поедем встречать Новый год в Хуэйчжоу, вот там я и поговорю как следует с её матушкой, дедушкой и бабушкой, — сказала госпожа Хуан.
Госпожа Хань кивнула.
А Чжэньнян тем временем только успела войти в мастерскую, как А-Тан из тушечной лавки прибежал за ней, сказав, что приехал господин Ху из Хуэйчжоуской купеческой гильдии.
Этим господином Ху, конечно же, был Ху Цзунлинь. Чжэньнян поспешно вышла ему навстречу. Теперь он уже не был главой купеческой гильдии, жил куда вольготнее и спокойнее, и по его виду можно было сказать, что здоровье его стало даже на треть лучше прежнего.
Впрочем, связи Ху Цзунлиня по-прежнему оставались при нём, так что во многих делах собрания без него всё ещё не обходились.
— Чжэньнян, вот уж молодец, право слово, — с улыбкой поздравил он её. — Прославила наших хуэйчжоуских купцов.
— Это всё благодаря поддержке собратьев по торговому делу, — тоже с улыбкой ответила Чжэньнян.
Только после этого Ху Цзунлинь объяснил, зачем пришёл.
Оказалось, он пришёл хлопотать за семью Тянь. Во-первых, речь шла о жидкой туши: Тянь Бэньчан хотел получить право на её производство, как и семья Чэн, разумеется, на тех же условиях оплаты. Во-вторых, он надеялся, что семьи Тянь, Ли и Чэн объединят силы, вместе займут рынок туши в Нанкине и выйдут ещё и на окружающие его земли.
— Все мы торговые дома под крылом одной гильдии, а значит, должны дорожить согласием, — сказал Ху Цзунлинь. — Если же вечно бороться друг с другом, выгода в итоге достанется чужим, а это лишь повредит собственному развитию. Потому я и надеюсь, что в будущем семьи Тянь, Ли и Чэн смогут действовать сообща, состязаться честно и вместе прославлять имя хуэйчжоуской туши.
Помолчав, он добавил:
— На этот раз у молодого господина Тяня, надо признать, намерения достаточно искренние. Он попросил меня выступить посредником и заодно быть свидетелем. Если впредь семья Тянь снова вздумает пускаться в такие тёмные уловки и подковёрные игры, тогда не только семьи Ли и Чэн не станут этого терпеть, даже Хуэйчжоуская купеческая гильдия им этого не спустит.
На этих словах лицо Ху Цзунлиня стало суровым.
На этот раз он пришёл вовсе не ради чести семьи Тянь, а ради будущего самих хуэйчжоуских купцов. Сейчас хуэйчжоуская торговля только-только набирала силу; до шаньсийских купцов им было ещё далеко, но движение шло хорошее. И шаньсийцы это уже заметили — в последнее время они давили на Хуэйчжоу всё сильнее.
В такое время Ху Цзунлинь, конечно, не желал, чтобы купцы из одного круга сцепились между собой насмерть. Тогда только чужие получат выгоду, а со стороны всем будет лишь смешно.
Вот потому он и пришёл хлопотать за семью Тянь. Всё-таки прежде именно семья Тянь первой затеяла распрю. Но теперь, раз уж он сам выступил посредником, если семья Тянь снова вздумает поднимать волну, то не только семья Ли — он, Ху Цзунлинь, тоже этого не допустит.
Выслушав его, Чжэньнян поняла, что это и есть то поручительство, которое Ху Цзунлинь даёт их семье Ли.
Что до совместного развития — об этом Тянь Бэньчан уже заговаривал с ней, когда только приехал. Тогда Чжэньнян и сказала, что сперва посмотрит, как он поведёт себя на деле. И хотя в отборе на поставку подарочной туши семья Тянь тоже прибегла к некоторым ходам, добившись, чтобы через тушечное ведомство и господина Лю выступил старик Ци, всё это всё же было открытой игрой. Сам Тянь Бэньчан не был выдающимся мастером туши, а тяньские мастера из Хуэйчжоу вовремя прибыть не могли, так что пригласить сильного знатока со стороны ещё можно было счесть допустимым. И, кроме этого, за спиной семья Тянь в этот раз больше ничего не предпринимала. Выходило, что Тянь Бэньчан прежде и вправду не бросал пустых слов.
Между людьми одного ремесла торговая борьба неизбежна. Даже семьи Ли и Чэн порой не обходились без взаимных расчётов и скрытого соперничества, и в этом не было ничего необычного. Пока борьба не переходит к тёмным козням, это всего лишь состязание, а в состязании каждый полагается на собственное мастерство.
А теперь, когда к тому же было поручительство Ху Цзунлиня, Чжэньнян, разумеется, не стала бы его подводить.
Поэтому она сказала:
— Хорошо. Рецепт жидкой туши можно передать семье Тянь. Пусть подпишут договор — и, как семьи Чэн и Чжу, выплачивают плату за право пользования рецептом в течение десяти лет.
Изначально Чжэньнян и не собиралась единолично удерживать этот рецепт. Семьи Чэн и Чжу уже выпускали жидкую тушь, а если прибавить и семью Тянь, то семья Ли получит ещё один доход. При их объёмах продаж прибыль с Тяней вполне могла превысить то, что приносили семьи Чэн и Чжу вместе взятые. Так зачем же отказываться от таких денег?
— А что до соперничества, — продолжила она, — пока семья Тянь не провоцирует распрю первой, наша семья Ли всегда стояла за мирный доход и честную конкуренцию.
И это было чистой правдой.
Внутренняя вражда среди мастеров хуэйчжоуской туши лишь сыграла бы на руку чужим. А если три семьи объединятся и вместе расширят рынок, то выгода будет для всех троих.
— Вот и хорошо, — рассмеялся Ху Цзунлинь. — Тогда выберу день и снова соберу вас троих за одним столом, чтобы всё как следует обсудить.
Чжэньнян кивнула.
Впереди семье Ли предстояла работа над праздничной тушью, семье Тянь — над податной, семье Чэн — развитие собственного дела. Всем им был нужен спокойный срок без потрясений. Если удастся сотрудничать и спокойно заниматься производством, это и впрямь будет наилучшим исходом.
После этого Ху Цзунлинь распрощался и ушёл.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
