Чжэньнян сразу поняла, что эта счётная книга — вещь крайне опасная.
Стоило ей вспомнить слова Ло Вэньцяня о смерти Хуанлана и о том, что к делу, возможно, причастен Вэй Байван, как всё становилось куда яснее. Очевидно, эту книгу украла наложница Вэй Байвана; потом она, должно быть, передала её Хуанлану, а в конце концов книга попала к Гэ Цюцзе, и уже та отдала её Ли Чжэнпину.
Но трагедия заключалась в другом: сама история появления этой книги лишь ещё сильнее подтверждала версию, будто Хуанлана убили именно Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпин.
И тут Чжэньнян перевернула последнюю страницу.
Между листами была вложена записка.
«Эту книгу Гэ Цюцзе принесла мне. Когда она увидела Хуанлана, он уже был мёртв, а книга лежала отброшенной в стороне. Сначала мы хотели донести властям, но эта книга затрагивает слишком многих. Раз мы её видели, нас бы потом непременно заставили замолчать. К тому же, с учётом прежней вражды между Гэ Цюцзе и Хуанланом, нас обоих легко сделали бы виновными. Даже если бы мы книги не видели, ради предосторожности они всё равно могли бы так поступить. Более того, под ударом оказалась бы и вся тушечная лавка семьи Ли.
Поэтому я просто спрятал книгу и намерен до конца стоять на том, что ничего не знаю о смерти Хуанлана. У всех домов бочки для ночных нечистот выставляют у боковых ворот, а Хуанлана нашли мёртвым у главного входа — между ними больше десяти шагов. Тогда стоял час Инь, кругом была полная тьма; Гэ Цюцзе выносила ночные нечистоты в непроглядной темени, так что не заметить тела Хуанлана было вполне естественно. В таком случае подозрение как раз не падало бы на нас.
И всё уже почти обошлось, но кто же знал, что госпожа Цао начнёт хватать зубами кого попало и в итоге снова вытащит наружу имя Гэ Цюцзе. А раз уж втянули её, боюсь, и мне не уйти. Потому-то я и оставляю это письмо.
Когда ты вернёшься, если сумеешь понять намёк в словах, которые я передал, и найдёшь эту книгу, то разберёшься во всём. Конечно, может статься, ты и не поймёшь смысла моих слов. Но, по правде говоря, найдёшь ты книгу или нет — не так уж важно. Если она сгорит в печи, это, быть может, тоже будет не худшим исходом.
Во всяком случае, ни я, ни Гэ Цюцзе в этом не признаемся. Тогда другая сторона не сможет быть уверена, попала ли книга к нам. И пока книга не окажется у них в руках, нам с Гэ Цюцзе, в худшем случае, придётся лишь немного пострадать, но за жизнь можно не опасаться. Думаю, для тушечной лавки это тоже лучше всего.
Ладно, времени мало, больше писать не стану. Остальное пусть решит Небо. Прости, что я навлёк беду на мастерскую».
Это и было письмо Ли Чжэнпина, вложенное в конец счётной книги. Очевидно, он написал его незадолго до прихода людей из ямэня. Почерк был торопливый, неровный, но всё главное он успел сказать.
Прочитав письмо, Чжэньнян долго сидела молча.
Раньше она, пожалуй, недооценивала Чжэнпина. Но теперь стало ясно, что он не так прост и умеет видеть суть вещей. И, имея перед глазами это письмо, Чжэньнян уже понимала, как ей поступить.
Сложное дело нужно решать просто.
С того момента, как Хуанлан вышел из дома Вэй Байвана, и до того, как вернулся к себе, прошло какое-то время. Успел ли он за этот промежуток перепрятать книгу — неизвестно. Потом Хуанлана убили, а значит, весьма вероятно, что книга досталась убийце.
Но был ли Хуанлан на самом деле убит Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпином — в этом по-прежнему оставалось слишком много сомнительного. А раз дело ещё не завершено, невозможно точно сказать, у кого в итоге оказалась книга. Да и даже если следствие завершится, это всё равно не даст полной уверенности.
Значит, единственное, что ей следует делать, — притвориться, будто этой книги вовсе не существует, и, не меняясь самой, встречать любые перемены.
И всё же содержимое книги было по-настоящему страшным. Масштаб того, что в ней вскрывалось, поражал. Вспомнив семью из трёх человек, что в ночь Малого Нового года отравилась крысиным ядом, Чжэньнян ощутила тяжесть на сердце. Но теперь, ради безопасности и будущего собственной семьи, она не могла позволить себе думать об этом слишком долго.
Быть может, через несколько лет удастся как-нибудь передать книгу Хай Жую?
Чжэньнян не могла не признать: в своей беспощадности к богатым и могущественным Хай Жуй бывал чересчур резок. Но порой именно эта его непреклонная, почти упрямая прямолинейность и впрямь возвращала простым людям хоть клочок справедливого неба над головой. Недаром же его называли Хай Цинтянем1.
Так она и приняла решение.
Удастся ли сохранить книгу до того времени, когда Хай Жуй прибудет в Интянь, — это ещё большой вопрос. Но сейчас оставалось только идти шаг за шагом и смотреть, что будет дальше.
После этого Чжэньнян надёжно спрятала счётную книгу.
Однако, как бы разумно ни выглядело принятое решение, легче ей не становилось. Голова шла кругом, на сердце лежал камень. Под тяжестью тревоги она даже не удержалась и мысленно упрекнула Ли Чжэнпина: вот уж поистине, сам навлёк на себя беду.
Хорошо хоть её дядя не был в это замешан. По крайней мере, в книге его имени не значилось.
И всё же Чжэньнян было неспокойно. Тем более что о деле Чжэнпина ей всё равно нужно было посоветоваться с дядей — заодно можно будет расспросить его о торговле шёлком-сырцом в прошлом году.
И только она об этом подумала, как он сам явился, словно по заказу.
— Чжэньнян, что ты там делаешь? Твоя старшая тётка и дядя пришли, — донёсся снаружи голос отца.
— Я тут печь прогреваю, уже иду! — поспешно отозвалась Чжэньнян.
В печи ещё тлели редкие искры. Она отворила дверь и увидела, что Хань Игуй, старшая тётка и её отец стоят вместе во дворе.
— Чжэньнян, мы уже слышали о деле Чжэнпина, — без обиняков начал Хань Игуй. — Этот мальчик не из тех, кто способен убить человека. Я уже отправил людей разузнать подробности. Не тревожьтесь раньше времени.
— Этот Ли Чжэнпин, право слово, сам не знает, что творит, — недовольно вставила госпожа Хань. — Сидел бы себе спокойно в Хуэйчжоу, так нет же — непременно нужно было тащиться в Нанкин и впутываться в дела с этой Гэ Цюцзе. Вот и довёл себя до беды. Честное слово, не можешь помочь, так и не суйся. Жизнь или смерть — сам навлёк на себя.
Говорила она сердито, но тревога между бровями выдавала, что за Ли Чжэнпина она всё-таки переживает.
— Что ты такое несёшь? — нахмурился Хань Игуй и сердито посмотрел на жену. — Если в беду попал свой человек, а мы и пальцем не пошевелим, что о нас скажут другие? К тому же Гэ Цюцзе оказалась в несчастье, а Чжэнпин её поддержал — это его человечность и верность долгу.
Госпожа Хань лишь поджала губы и отвернулась.
— Да, я понимаю. Спасибо вам, тётушка, дядя, — кивнула Чжэньнян и велела служанке подать чай.
Затем, чуть помедлив, спросила:
— Кстати, дядя, я слышала, что в четвёртый день Вэй Байван угощал купцов из шелководческой торговли. Вы тоже там были?
Если дядя ездил на тот пир, значит, в дело с шелком-сырцом он, вероятно, тоже был втянут, пусть даже косвенно.
— Твой дядя больше не занимается шёлком-сырцом, куда ж ему было туда идти, — с заметной досадой проговорила госпожа Хань.
— Почему? — удивилась Чжэньнян.
— С этой торговлей шёлком-сырцом вода слишком мутная, — ровным голосом ответил Хань Игуй. — В прошлом году я занимался этим только один сезон, а потом бросил. Вернулся к прежнему делу — торговле горными товарами.
Говорил он спокойно, но в душе у него всё ещё теплилось возмущение.
В прошлом году ткацкое ведомство сперва протолкнуло распоряжение «менять рис на шелковицу», из-за чего цены на землю пришли в полный беспорядок. Потом затея провалилась, и тогда они, сговорившись с местными властями, тайно стали разными способами привязывать выращивание шелковицы и разведение шелкопряда к налогам. В итоге цена на коконы резко упала. А затем те же люди, вступив в сговор с торговцами шёлком-сырцом, начали массово придерживать товар, и цены на шёлк-сырец, напротив, взлетели. Множество крестьян отвели поля под шелковицу и шелкопряда, запустив хлебные посевы, — так что в конце концов подскочили и цены на зерно. Пострадало от этого немало простого люда.
Именно увидев всё это, Хань Игуй и почувствовал отвращение к этому промыслу. Отработав один сезон, он вышел из торговли шёлком-сырцом и с тех пор сосредоточился на своём прежнем деле — сбыте горных товаров. Раньше он подробно об этом Чжэньнян не рассказывал, но раз уж она спросила, теперь сказал.
— Да, сейчас там и правда всё слишком запутано. Что дядя рано отошёл от этого дела — скорее к лучшему, — кивнула Чжэньнян.
— Кстати, ты спрашиваешь о пире у Вэй Байвана в четвёртый день… Не затем ли, что хочешь выяснить, не связана ли смерть Хуанлана с той наложницей Вэй Байвана, которую забили насмерть? — серьёзно спросил Хань Игуй.
— Да. Мне уже кое-кто об этом говорил, — кивнула Чжэньнян.
— Вот что я тебе скажу: не вздумай больше расспрашивать, кто там замешан в смерти Хуанлана. Боюсь, дело это куда сложнее, чем кажется. Станешь копать глубже — накличешь беду, — всё тем же серьёзным тоном произнёс Хань Игуй.
Чжэньнян невольно вздохнула про себя. Её дядя много лет варился в нанкинской торговле шёлком-сырцом. Пусть он и не знал о существовании счётной книги, но уже одним чутьём уловил, что за этим делом скрывается что-то серьёзное.
— Да, Чжэньнян, тут уж послушай дядю, — поддержал его Ли Цзинфу. — Он тебе дурного не посоветует.
Перед этим он уже успел поговорить со старшей сестрой и зятем и понял, что многие дела в Нанкине куда запутаннее, чем кажутся на первый взгляд.
— Да, я понимаю, — снова кивнула Чжэньнян.
После этого они ещё немного поговорили о Ли Чжэнпине, и супруги Хань стали прощаться.
Следующие несколько дней, однако, выдались на удивление тихими.
Хотя Ли Чжэнпина тоже арестовали, орудия убийства так и не нашли, а оба подозреваемых до смерти стояли на своём, ничего не признавая. Потому дело и зависло. Со всех сторон доходили одни и те же вести: ямэнь продолжает расследование, а Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпин по-прежнему сидят под стражей.
Показания Гэ Цюцзе вроде бы полностью отводили от неё подозрение в смерти Хуанлана, но в то утро она приходила за Ли Чжэнпином, и оба потом ушли вместе. Сами они утверждали, что Гэ Цюцзе лишь пришла занять денег, а потом Ли Чжэнпин просто проводил её. Но всё это оставалось лишь словами с их стороны, никаких сторонних подтверждений не было, а значит, избавиться от подозрений они не могли.
И в итоге всё положение действительно стало напоминать иероглиф «кунь»2 — западня со всех сторон.
…
— Так дальше продолжаться не может, — мрачно проговорил Вэй Байван.
С самой ночи четвёртого дня он ни разу не спал спокойно. Давление на ямэнь не помогало, и результата всё не было. Но и о счётной книге он рассказать не мог. Когда-то он составил её именно ради того, чтобы сохранить себе жизнь. Для торговца союз с чиновниками — всё равно что снять шкуру с тигра: иначе нельзя, но и опаснее не придумаешь. Он вёл эти записи как последнюю страховку на случай, если что-то случится и сановники из ткацкого ведомства захотят сделать из него козла отпущения.
Кто же знал, что книга пропадёт.
А если о её исчезновении узнают те самые сановники, первым пострадает именно он.
— Не видел я ещё людей, которые бы так терпели пытки. А может, Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпин и вправду не видели книги? Может, стоит поискать в другом месте? — сказал Вэй Шухэн, обращаясь к отцу в его кабинете.
Снаружи в эти дни всё выглядело спокойным, но в тюрьме жизнь у Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпина была вовсе не сладкой.
— Нет. Как раз наоборот, я почти уверен, что книга у них, — прищурившись, ответил Вэй Байван.
— Почему? — спросил Вэй Шухэн.
— Во-первых, их показания слишком уж сходятся. Словно они заранее обо всём договорились. Во-вторых, ты и сам сказал: нечасто встретишь людей, которые способны так долго выдерживать допрос с пристрастием. Обычно после таких пыток не молчит никто. Если же они упрямо терпят до конца, значит, уверены: признаться — значит умереть, а если вытерпеть, можно спасти себе жизнь. А до такой мысли можно дойти только в том случае, если они видели книгу.
— Верно, — кивнул Вэй Шухэн. — Я как-то и не подумал в эту сторону. Тогда я снова схожу в ямэнь, поговорю с ними и велю, чтобы их ещё раз как следует допросили. Не верю, что они не заговорят.
— Бесполезно. Ещё одни пытки ничего не дадут, — задумчиво проговорил Вэй Байван. — Не вмешивайся больше. Этим делом я займусь сам.
Он уже решил, что пришло время как следует поговорить с той девушкой из семьи Ли.
- Хай Цинтянь (海青天 / Hǎi Qīngtiān) – почётное прозвище Хай Жуя; «Хай — Чистое/ ясное небо», то есть справедливый и неподкупный судья.
↩︎ - Иероглиф «кунь» (困 / kùn) – знак со значением «затруднение», «стеснённость», «безвыходное положение»; здесь образ ловушки, из которой трудно выбраться.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
