Служанки хихикали, но та, что рассыпала целебный порошок, продолжала своё дело, а другая достала из фарфорового флакона пилюлю и собралась было запихнуть её в рот Се Яньлаю.
Се Яньлай уклонился и, протянув руку, выхватил лекарство:
— Не пихайте что попало — этой пилюлей и подавиться насмерть можно. Похоже, вы тоже решили меня извести.
Сказав это, он снова отвернулся к стене, не желая знаться со служанками.
Те ничуть не испугались его гнева и продолжали с любопытством расспрашивать:
— Гунцзы, та А-Лэ — и есть та самая способная служанка, о которой вы говорили? Та, что втирает мазь своей сяоцзе совсем не больно, и чья сяоцзе — злой человек?
— Гунцзы, а мне кажется, что её сяоцзе вовсе не свирепая, а вот эта А-Лэ немного грозная.
— Ох, раз А-Лэ всё так подробно разъяснила, значит, её сяоцзе наверняка дала ей тысячу наставлений.
Как шумно! Почему женщины никогда не могут замолчать?
Се Яньлай, лёжа лицом к стене, крепко сжал кулак, словно хотел раздавить пилюлю, но в итоге она осталась целой и невредимой, нагреваясь и словно разбухая в его ладони.
Сгустились сумерки. В усадьбе Се мерцали огоньки. Где-то царила тишина, а где-то гремела музыка и кружились в танцах.
Сидевший в павильоне на воде Се Яньфан вывел последний штрих. Ду Ци забрал письмо — на сегодня с делами было покончено.
Цай-бо зашёл в павильон и доложил:
— Только что получили известие: приём двух зернохранилищ, переданных родом Вэй, завершён.
Се Яньфан кивнул и коротко ответил «хорошо». Его это мало заботило — для него подобное было мелочью.
Он встал у края павильона и потянулся.
— Уже поздно, — сказал он. — Цай-бо, идите отдыхать.
Цай-бо спросил:
— Гунцзы, поступок Чу-сяоцзе — это и есть ответ Чу Линя? Значит ли это, что он завязал дружбу с нашей семьёй Се?
Неужели из-за того, что Третий принц чинил препятствия Чу Чжао, Чу Линь увидел, насколько род Чу слаб и беззащитен, и потому решил сблизиться с родом Се?
— Чу-сяоцзе сказала, что нет, — Се Яньфан улыбнулся. — Я сам признался, что подставил её, а она сама призналась, что по собственной воле пошла на провокацию против Третьего принца.
Цай-бо знал, что сказала та девушка, но не верил ей. Слова — это слова, а на сердце может быть иное.
— Но мне и не нужно её сердце, — усмехнулся Се Яньфан. — К тому же, это нельзя назвать дружбой, скорее — знакомством.
Настоящая дружба требует взаимности и искреннего обмена, как, например, у семьи Се с родом Вэй.
— Однако то, что она пришла и сказала всё это, превзошло мои ожидания.
Се Яньфан смотрел на тёмную воду.
— Возможно, это вовсе не воля Чу Линя, а лишь её собственное желание.
Цай-бо изумился:
— Она сама так решила? Но почему? — Не дожидаясь ответа, он посмотрел на статного гунцзы, стоящего у воды, и сам невольно улыбнулся: — Значит, люди со стороны правы: она пошла на все эти ухищрения лишь ради того, чтобы познакомиться с гунцзы.
Се Яньфан тоже рассмеялся и покачал головой.
— Нет, эта девушка не питает ко мне ни капли восхищения. В её глазах, когда она смотрит на меня, лишь любопытство и взвешивание.
— Взвешивание?
Цай-бо и Ду Ци были поражены.
— Она взвешивает мою ценность, — сказал с улыбкой Се Яньфан. — Цай-бо, эта девушка очень отважна.
Прежние поступки Чу Чжао уже доказали это, так что Цай-бо и Ду Ци не стали отрицать её смелости.
— Она… в чём-то похожа на меня, — продолжил Се Яньфан.
С этим Цай-бо и Ду Ци не могли согласиться. Смельчаков в Поднебесной полно, они и сами не из робкого десятка, но никто из них не считал себя подобным Се Яньфану.
— Гунцзы, неужели вы так высоко её цените лишь потому, что кто-то посмел бранить вас на улице, чего раньше никогда не случалось? — подал голос Ду Ци. — Не беспокойтесь, теперь, когда Чу-сяоцзе подала пример, завтра, послезавтра и в последующие дни непременно объявится уйма девиц, которые станут ругать вас на перекрёстках.
Се Яньфан громко расхохотался.
— Я не об этом, — сказал он и снова усмехнулся. — И Чу-сяоцзе тоже.
От всех этих «тех» да «этих» у Ду Ци голова пошла кругом.
— Гунцзы, оставим пока всё это, — нахмурившись, спросил он. — А как быть с Се Яньлаем и Чу Чжао? У них-то что за причины?
Се Яньлай и Чу Чжао познакомились ещё в пути, а Се Яньлай, оказывается, ничего им не сказал. При мысли об этом обычно доброе лицо Цай-бо помрачнело.
— Он всегда был таким, не в его привычках выкладывать нам всё подряд, ничего удивительного, — Се Яньфану, напротив, было всё равно. — Он исполнил то, что я поручил. А всё остальное в мои поручения не входило, вот он и не стал докладывать.
Цай-бо холодно бросил:
— Неужели он решил взобраться повыше, выбрав Чу Линя своей опорой?
Се Яньфан снова улыбнулся:
— Его фамилия — Се, и для него нет такой опоры, на которую он мог бы взобраться.
Как он когда-то говорил наследнику престола, род Се взлетел до самых небес.
Но вместе с тем обрёл и оковы. Стоит кому-то взглянуть на тебя, как первым делом видят твою фамилию, твой род, но не тебя самого. Пока ты несёшь на плечах груз своего рода, никто по-настоящему тебе не поверит. Даже если кто-то и захочет сблизиться, его не будет волновать такая мелкая сошка, как ты. Он будет налаживать связи с семьёй, стоящей за твоей спиной.
Цай-бо, разумеется, понимал это, но…
— Слова тех почтовых солдат хоть и были туманными, но из них ясно следовало, что этих двоих связывают отнюдь не поверхностные отношения…
— Да и когда Чу-сяоцзе уходила, она велела служанке передать лекарство Яньлаю.
Цай-бо собирался продолжить, но Се Яньфан прервал его:
— Не нужно лишних раздумий. Они знакомы, но не более того. И ещё, Цай-бо, не стоит судить о Чу-сяоцзе, исходя из любовных дел между мужчинами и женщинами. В глазах этой девушки нет личных чувств.
— Нет личных чувств? — Цай-бо опешил.
— Вот почему я сказал, что она смела и похожа на меня, — произнёс Се Яньфан. — Когда она смотрит на меня или на Се Яньлая, её взгляд чист.
Се Яньфан сделал несколько шагов вперёд, вглядываясь в водную гладь.
— Она — юная дева, но, взирая на мужчин этого мира, не ведает сердечной привязанности, а лишь ведёт расчёт. А где нет личных чувств, там нет и корыстных желаний. Я даже прямо сказал ей, что это я её подставил, но она не выказала ни печали, ни радости, ни гнева1.
Лишь тот, кто лишён корысти, по-настоящему бесстрашен.
Совсем как он сам в тринадцать лет.
Когда он в те годы выпустил ту стрелу перед наследником престола, сделал ли он это ради себя? Ради своего рода? Очевидно, что тот поступок сулил лишь опасность и семье, и ему самому, а значит — ни ради того, ни ради другого. Он совершил это без тени корысти — просто потому, что дело было перед ним, и он должен был его исполнить.
— Не нужно строить догадки насчёт Чу-сяоцзе. Она пришла познакомиться, и нам следует принять это спокойно.
Цай-бо отозвался согласием и спросил:
— И как же нам с ней общаться?
У Се Яньфана к каждому был свой подход.
Се Яньфан повернул голову и посмотрел в глубь усадьбы:
— Так же, как она поступает с Яньлаем: никакой повседневной связи, но если её станут оскорблять или избивать, мы защитим её и пришлём лекарей с лекарствами. Если хочешь узнать, к чему стремится человек, относись к нему так же, как он — это и называют «платить сердцем за сердце».
Цай-бо и Ду Ци согласно кивнули.
Се Яньфан шагнул прямо в воду, по которой разошлись лёгкие круги. Ступая по ряби, он шаг за шагом направился к противоположному берегу, точно небожитель.
- Ни печали, ни радости (不悲不喜, bù bēi bù xǐ) — состояние полного бесстрастия или невозмутимости. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
