Новый день начался с ясной погоды.
По пустошам неслись всадники, и зимнее солнце, согревавшее их спины, припекало даже слишком сильно.
Человек, скакавший впереди, размотал окутывавший лицо и голову шарф, слегка погладил свою козлиную бородку и, прищурившись, посмотрел вдаль.
— Дажэнь, — негромко произнёс следовавший за ним спутник, — лучше быть осторожнее, не стоит раскрывать свою личность.
Шаньянху выглядел недовольным. Он посмотрел на сопровождающего:
— С чего бы мне раскрыть свою личность? Разве я чем-то отличаюсь от здешних людей?
Спутник поспешно и заискивающе улыбнулся:
— Я не к тому, что дажэнь внешне не похож на людей Великой Ся. Я лишь хотел сказать, что сейчас всё-таки военное время, а манеры дажэнь слишком безмятежны.
Шаньянху слегка улыбнулся:
— Хотя я человек из государства Далян и сейчас идёт война, я могу позволить себе гулять по землям Великой Ся спокойно и вольно. В отличие от жителей Великой Ся, которые сейчас подобны птицам, пуганым звоном тетивы1.
Едва он договорил, как на пустынной дороге показались повозки. Три вола тянули три телеги, на каждой из которых сидело по три-четыре человека: были там и седобородые старцы, и пригожие юноши, и прелестные девушки.
Вместе с ними донеслись мелодичные звуки музыки и женское пение.
Эти люди ехали на волах вовсе не для того, чтобы бежать от войны вместе со всем скарбом и домочадцами — они играли на инструментах и пели песни.
Шаньянху, пощипывая бороду, застыл в оцепенении.
— Что это вы делаете? — не удержался он от вопроса.
Музыка и пение не прекратились, лишь один из старцев, декламировавший стихи, посмотрел на него и с улыбкой ответил:
— Много дней небо было затянуто тучами и дули холодные ветры, а сегодня наконец-то выглянуло тёплое зимнее солнце. Естественно, следует выбраться на прогулку и отпраздновать это.
Что ещё за «прогулка и празднование»? И при чём тут зимнее солнце? От услышанного Шаньянху растерялся ещё сильнее.
Старец расхохотался:
— Не взыщите, уважаемый гость, это мы, книжники, тешимся своим кислым высокомерием.
На его самоиронию остальные не обиделись, а, напротив, подхватили шутку.
— Почтенный Ваншань, вы среди нас самый «кислый». Небось опять декламировали собственные вирши, выдавая их за творения древних?
— Давайте, давайте, послушайте мою игру невпопад!
Люди на повозках шумели и смеялись.
У Шаньянху зашумело в ушах, и в душе шевельнулся гнев. Неужели они насмехаются над ним, считая его дикарём?
Он повысил голос, перебивая их:
— То, о чём вы говорите, я, разумеется, тоже понимаю. Я и сам часто так развлекаюсь.
Люди в повозках посмотрели на него, но не стали ни отрицать его слова, ни расспрашивать, а лишь с улыбками закивали.
От этих улыбок Шаньянху стало совсем не по себе.
— Однако сейчас… Го-го… Силиан уже начал войну, — запинаясь, сурово произнёс Шаньянху. — Идут тяжёлые бои, положение критическое, как у вас только находится настроение для прогулок? Разве вы не должны прятаться в городах или по домам?
Стоило ему договорить, как мужчины на повозках расхохотались, и даже три девушки не выказали ни тени испуга.
— Послушайте, гость, война идёт в пограничных округах, незачем каждому изводить себя страхом, — улыбнулся старец. — К тому же в округе Юньчжун стоит генерал гвардии Чу Линь. Когда этот генерал один стоит на страже заставы, и десять тысяч не смогут пройти2, так чего же нам пугаться какого-то мелкого Силиана?
Сказав это, он опустил руки на струны, цинь зазвенел, и зазвучала холодная и чистая мелодия «Разбитого строя».
Под звуки циня, флейт и пения бычьи повозки медленно миновали отряд Шаньянху и двинулись дальше вглубь пустоши.
Шаньянху, не трогаясь с места, смотрел им вслед, и лицо его потемнело, словно грозовая туча.
— «Чу Линь один стоит на страже заставы, и десять тысяч не смогут пройти», — медленно повторил он, и в глазах его вспыхнула глубокая ненависть. — Прошло больше десяти лет, Чу Линь уже почти при смерти, а эти люди всё ещё так слепо верят ему.
Спутник негромко произнёс рядом:
— Хоть и прошло столько лет, боевые заслуги генерала гвардии Чу Линя слишком глубоко запечатлелись в сердцах народа.
— Все эти заслуги были воздвигнуты на нашей плоти и крови, — процедил сквозь зубы Шаньянху.
Не то чтобы он не понимал веры этого народа в Чу Линя. Даже в Даляне при упоминании его имени, да даже если не называть имени, а просто сказать «генерал гвардии», у многих в сердцах поселялся страх.
Он даже подозревал, что император Великой Ся не жаловал Чу Линю новых чинов и титулов намеренно, чтобы оставить за ним именно это звание — «генерал гвардии», ставшее кошмаром для людей Даляна.
Хотя великий ван готовился к войне много лет, он не осмелился бы выступить против Чу Линя сейчас, если бы Чжуншань-ван не прислал тайное письмо о том, что Чу Линь умирает.
К тому же старый император тоже скончался, и теперь на троне сидит шестилетний ребёнок. Для вана Даляна это лучший шанс, и, возможно, единственный… Посланник Чжуншань-вана, улыбаясь, говорил слова, которые со стороны казались предательством родины и призывом «волка» в дом, но в них слышалась и угроза.
Когда Чу Линь умрёт и на престоле сменится правитель, разве у вана Даляна останется хоть какая-то возможность сразиться с Великой Ся?
Шаньянху щурился и потирал бородку. Бычьи повозки с гуляющими книжниками уже скрылись из виду, но в ушах всё ещё отдавались их смех и пение.
— Теперь времена изменились, — произнёс он. — Нам следует преподать всем урок.
Спутник догадался о его намерениях и немного замялся:
— То, что Чжуншань-ван впустил нас сюда — строжайшая тайна. Если мы нападём здесь, не выдадим ли мы его?
Шаньянху усмехнулся:
— Не беспокойся. Раз уж Чжуншань-ван осмелился нас впустить, у него наверняка есть способ отвести от себя подозрения. — С этими словами он посмотрел в сторону пустоши, где скрылись книжники, его улыбка стала свирепой, и он взмахнул рукой.
Он не понимал изысканности этих людей, выехавших музицировать и петь под зимним солнцем, но знал одну истину: умереть под цветами пиона и даже в облике призрака сохранить изящество3.
Над пустошами запылало яркое пламя. Со стен городской крепости было видно множество бегущих людей.
— Быстрее, быстрее же! — уездный начальник стоял на стене, в нетерпении топая ногами.
Ещё быстрее, нужно успеть забежать в город, пока не нагрянули разбойники.
Однако от топанья ногами земля не сжималась. Вскоре за спинами бегущих людей показался отряд всадников. На них не было доспехов, в руках они держали арбалеты, за спинами висели длинные мечи, а головы и лица были обмотаны шарфами. Они издавали дикие вопли, подобные вою голодных волков.
Увидев это, люди на городской стене вскрикнули:
— Они здесь!
Жители, уже подбегавшие к воротам, в ужасе бросились внутрь, а сверху уже зазвучали крики: «Скорее закрывайте ворота!»
Уездный начальник, у которого до этого всё внутри похолодело, услышав эти крики, вздрогнул и пришёл в себя.
— Нельзя закрывать ворота! — закричал он. — Снаружи ещё сотни людей!
Подчинённые чиновники, конечно, тоже это видели. Они видели и то, как скачущие враги вскидывают арбалеты и пускают стрелы, отчего бегущие люди один за другим падали замертво.
— Дажэнь, — со скорбью в голосе произнесли они, — если сейчас не закрыть ворота и силянские разбойники ворвутся в город, тысячи наших жителей не избегут смерти!
Уездный начальник оглянулся на город. На прежде процветающих и шумных улицах уже царил хаос: бесчисленное множество людей бежали, рыдали, закрывали двери и окна. Но если враги ворвутся внутрь, разве смогут эти двери и окна остановить мечи, копья и огонь…
— Сигнальные огни… Сигнальные огни зажгли? — спросил уездный начальник.
Чиновники закивали, но лица их оставались печальными:
— Дажэнь, все войска округа Юньчжун стянуты к границе, они не смогут прийти нам на помощь. Гарнизоны других округов в тылу слишком далеко. К тому же говорят, что от императорского двора поступил приказ: местным гарнизонам запрещено самовольно выдвигаться в сторону округа Юньчжун…
Раньше они радовались, что живут далеко от границы, но кто мог подумать, что наступит день, когда их крики не достигнут ни неба, ни земли.
Уже некогда было думать о тех людях снаружи, нужно было закрывать ворота. Городская стена оставалась их единственной опорой.
Уездный начальник и сам понимал это. Он посмотрел вперёд: враги были всё ближе к беженцам. Всадники в авангарде уже убрали арбалеты и обнажили длинные мечи, с неистовым смехом взирая на убегающих…
Людям некуда было податься, городские ворота впереди были их единственным шансом на жизнь.
Уездный начальник повернулся к стоящим на стене и крикнул:
— Сколько у нас стражников?
Чиновники испугались:
— Дажэнь, что вы задумали?
Уездный начальник ответил:
— Я не могу безучастно смотреть, как гибнет народ. Я выйду на бой, чтобы задержать врага и дать людям возможность войти в город.
Затем он посмотрел на стражников:
— И я, и вы — все мы кормимся жалованьем от государя и содержимся на средства простого народа. Готовы ли вы сегодня вместе со мной встать на защиту людей, наших семей и нашего города?
Стражники вскинули копья и мечи:
— Готовы!
— Дажэнь! — чиновники схватили уездного начальника за полы одежды и упали на колени, рыдая. — Нельзя идти! Это же верная смерть!
Уездный начальник посмотрел на пустоши за пределами города: всё больше мирных жителей вот-вот должны были настигнуть и изрубить, люди в отчаянии кричали и плакали.
— Умереть и не раскаиваться, — сказал он, оттолкнув чиновников, и зашагал к городским воротам.
За ним вплотную следовали более тридцати стражников.
— Как только все люди войдут в город, закрывайте городские ворота.
Бросил последнюю фразу уездный начальник.
— Не заботьтесь о нашей жизни или смерти.
Чиновники опустились на колени на городской стене, прижавшись головами к земле и всхлипывая.
Зимой пятого года правления Юнин уезд Гаосянь округа Шанцзюнь подвергся скрытному нападению силианцев, которые убивали, жгли и грабили. Уездный начальник во главе тридцати стражников пал в смертельном бою.
За пределами округа Юньчжун тоже со всех сторон поднялся сигнальный дым.
- Птица, пуганая звоном тетивы (惊弓之鸟, jīng gōng zhī niǎo) — образное выражение, описывающее человека, который однажды сильно испугался и теперь боится малейшего шороха. ↩︎
- Один человек стоит на страже заставы, и десять тысяч не смогут пройти (一夫当关，万夫莫开, yī fū dāng guān, wàn fū mò kāi) — описание неприступной позиции или выдающейся доблести воина. ↩︎
- Умереть под цветами пиона и даже в облике призрака сохранить изящество (牡丹花下死，做鬼也风流, mǔdan huā xià sǐ, zuò guǐ yě fēngliú) — поговорка о том, что смерть ради красоты или любви не страшна и даже почётна. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
