Порой Хуан Е ощущал трепет перед этой мощью. Жадность, подобная бездонной трясине, не щадящая даже взрастившую её землю и готовую сжечь её дотла. Именно та слабость, которую презирала Хун Сянь, превратила зеленеющие равнины в мёртвую землю, усеянную белыми костями.
Счёты в конце концов придётся свести. Это закон причины и следствия, ведомый каждому живому существу. Людям следовало лишь соблюдать умеренность, но они, прекрасно это сознавая, всё равно ставили собственное своеволие выше закона причинности.
Они уже научились записывать историю, но всё же продолжали твердить одни и те же ошибки — и в этом они воистину были слабы. За этим Хуан Е, подобно Хун Сянь, лишь наблюдал свысока, не имея ни малейшего желания вмешиваться и наводить порядок. Если проявить неосторожность при вмешательстве, можно погрязнуть в этой трясине и в итоге оказаться поглощённым самому. Поэтому Хуан Е, пусть и по иным причинам, чем Хун Сянь, так же осторожно держался от людей на расстоянии.
(Цзы Сяо в своём репертуаре, раз способен терпеть пребывание в таком императорском дворе… Если бы на его месте был я, то не пожелал бы даже приближаться к Гуйяну.)
Ненасытные желания. Особенно в такие времена, когда достойных людей и вовсе не сыскать.
Ощутив за спиной движение — пациент поднимался — он обернулся, чтобы проверить его состояние. Однако больной, чьи раны он только что исцелил, с отсутствующим взором и зажатым в руке лекарским ножом, что-то невнятно бормоча, бросился на Хуан Е.
…Мгновение спустя воцарилась тишина, подобная вечности. Хуан Е грубо стёр со щеки брызги крови и вздохнул. Подобное случалось не впервые, и теперь он уже не удивлялся — таковы люди. Пусть не все они одинаковы, но эта вызывающая дрожь слабость — неоспоримая сторона человеческой природы. В этом мире, где сильный пожирает слабого, люди выживают не только благодаря силе, но и благодаря этой самой слабости.
(Хун… Не думаю, что ты действительно способна это понять.)
Разумеется, люди не могли представлять для неё никакой угрозы. И всё же в глубине души нарастало какое-то беспокойство.
Хун Сянь вовсе не была человеком безрассудным, но порой из-за беспечности она выказывала слабости. К тому же изредка она действовала, не успев как следует всё обдумать. Хотя всё это было лишь проявлением непринуждённости, порождённой её силой и уверенностью в себе, порой это могло привести к серьёзным проблемам. Особенно опасно это становилось тогда, когда она была охвачена тревогой.
— Хун, прошу тебя, хотя бы…
Хотя бы продолжай вести себя как прежде и не связывайся с людьми.
Для них твой хвалёный золотой закон не действует.
…К несчастью, желанию Хуан Е не суждено было сбыться.
Хуан Е, которого не было на месте, не мог в точности знать, что же произошло.
Лишь то, что по какой-то причине благородная небесная фея пала в руки людей. И с того момента мир погрузился в ещё больший хаос. Это стало лишь прологом к длившемуся более сотни лет «Мрачному периоду Дае».
Пока спустя долгое время перед ней не предстал один смертный мужчина.
Пролог
Казалось, будто ей приснился сон. Она пробудилась в полузабытьи. Прижав пальцы к переносице и нахмурившись, она с неохотой потёрла лоб, перебирая в уме оставшиеся в сердце слова.
(Счёты в конце концов придётся свести… Вот как? Хм!)
Она сладко потянулась, словно кошка. В таком безделье оставалось только спать, но в последнее время сон становился всё длиннее… Неужели и у этого тела подходит к концу срок службы?
Она поправила иссиня-чёрные длинные волосы, и в ответ раздался звон цепей. Оковы, сковывавшие её руки и ноги, почти ничего не весили. Цепи, соединявшие их, были настолько тонкими, что казалось, будто они вот-вот порвутся, и выглядели скорее как украшение. Однако, какими бы лёгкими и изящными они ни были, разорвать их было невозможно.
Пока она не пыталась бежать, это были лишь слегка мешающие, громоздкие оковы. Цепи были неимоверно длинными и нисколько не ограничивали её свободу передвижения. Она могла вечно бродить по этому миру, подобному прекрасному саду в миниатюре.
Она вышла из покоев во внутренний двор. В мире царила ночь. Аромат ночных роз был густым. Узкий, точно лук, месяц висел высоко в небе, будто вот-вот мог сорваться вниз.
— Ты прав, Хуан. Счёты в конце концов придётся свести. Даже мне не избежать закона причины и следствия. Признаю, я пожинаю то, что посеяла.
На её лице промелькнула холодная улыбка.
— …Я вкусила горький плод возмездия. Но я должна принять его со смирением.
Если такова цена её собственных деяний.
Она заметила во внутреннем дворе эрху, прислонённую к дереву. Похоже, Чжу Цуй, что случалось редко, вынесла инструмент и забыла убрать его. Она подняла эрху и долго разглядывала её. Если и было что-то достойное, чем она занималась в заточении, так это, пожалуй, обучение игре на эрху, чтобы развеять одиночество.
(— И в самом деле. К тому же звучание Ли Ина мне не так уж и неприятно.)
Пусть у самого Ли Ина, что играл на инструменте, в голове не хватало пары винтиков, нельзя было отрицать чистоту его игры. Эта музыка, превосходящая человеческие возможности, отдавалась эхом в её душе.
Задавшись вопросом, сможет ли она извлечь столь же прекрасные звуки, она начала учиться играть на эрху. Однако до сих пор ей не удалось сравняться с ним.
— Это ведь естественно. Сказать по правде, тебе нравится музыка в моём исполнении потому, что в этом мире я играю только для тебя одной. Я не молю о богатом урожае, не прошу дождя и даже не требую твоей любви. Разве я не бескорыстен?
…Бескорыстен?
— Позволь мне быть рядом с тобой. По крайней мере, до конца моих дней. Это моё единственное желание.
Взгляд, подобный тёмной ночи, и холодная, как лёд, улыбка. Ли Ин повторял эти слова снова и снова, невзирая на смену времён года.
Словно этот вечный сад в миниатюре, он оставался неизменным, даже когда из юноши превратился в мужчину.
Однако если то, что отняло у неё мир, лишило её силы, растоптало гордость и отобрало свободу, и было тем самым «бескорыстным» желанием, то ей вовсе не нужно было искать различия между ним и его отцом, ибо они были совершенно одинаковы. Если это и называлось любовью, то для неё ни любовь, ни бескорыстие не имели больше никакого значения.
Она настроила струны эрху в своих руках и начала играть мелодию.
Ни одно слово, сказанное Ли Ином, не вызывало в её сердце и тени волнения. Так было до сих пор, так будет и впредь.
И всё же мелодии, которые исполнял Ли Ин, постепенно начали трогать её ледяное сердце. В те моменты она чувствовала, что стоит произойти какой-то малости, и она сможет ухватиться за иную возможность, погребённую в пучине. Но в то же время она ощущала, что эта «малость» всегда остаётся на другой, параллельной линии, и как бы близко она ни была, Ли Ин — нет, любой человек — никогда не сможет переступить эту черту.
Совсем как эти оковы. Даже имей он способ освободить её, Ли Ин не сделал этого и в будущем наверняка не сделает. В этом смысле та «малость» ничем не отличалась от вечного отчуждения.
И теперь уже никто другой не сможет разомкнуть эти цепи.
(— Этот парень и впрямь подготовил весьма крепкую клетку.)
Даже если бы какому-нибудь человеку удалось добраться сюда, чтобы убить её, и даже если бы он знал способ снять эти оковы, представ перед ней, он неизменно ушёл бы ни с чем. Лишь однажды в прошлом, по счастливой случайности, такое произошло, но убийца, оказавшись перед её лицом, так и не смог решиться.
(— Если бы только появился человек, способный с лёгкостью разомкнуть эти оковы…)
Едва она об этом подумала, её прекрасные губы искривились в самоироничной усмешке. Глупая мысль, подобное невозможно.
За многие миллионы прошедших дней и ночей ничего подобного не случалось ни единого раза.
Отныне ни один человек не коснётся её струн. Даже если пройдут сотни миллиардов лет.
Остаётся только ждать. Каким бы долгим ни было перенесённое унижение, время ожидания всё равно кажется бесконечным.
Да. Счёты должны сходиться. И то, как они поступили с ней, в конце концов обернётся против них самих — это неизбежный результат.
Когда придёт время, нужно будет уйти отсюда. И больше никогда не смотреть на людей.
Ночной ветер принёс к ней густой аромат роз, её кончики пальцев едва касались струн пипы.
Звук струн, подобно мелкой ряби, расходился во все стороны, словно касаясь чего-то невидимого.
…Внезапно ветер стих. Она пристально прищурилась. Это и впрямь было удивительно.
— Кто здесь? Покажись.
После короткой заминки послышались уверенные шаги по веткам и палой листве. С тихим шорохом кто-то раздвинул кусты.
…Это был юноша, чей силуэт напоминал саму ночь. Как и клинок в его руке, его лицо, взгляд и само дыхание дышали безразличием, спокойствием и чистотой. Даже если бы прямо перед ним сейчас упала звезда, он, вероятно, и глазом бы не моргнул, продолжая взирать на неё с тем же ледяным спокойствием. Однако в тот миг, когда его глаза встретились с её взором, его волосы, собранные сзади в хвост, едва заметно дрогнули. И хотя выражение его лица не изменилось, казалось, будто нечто прежде цельное в его душе вдруг утратило свою остроту.
Густой аромат ночных роз, точно опадающие лепестки, изящно окутал застывший без ветра внутренний дворик.
После долгого, казалось, бесконечного молчания юноша наконец заговорил:
— …Это ты — Принцесса Цянвэй?
Так они и встретились — посреди дурманящего аромата роз.
I
Жить или умереть — пожалуй, это было не так уж важно.
С того самого момента, как Шао Кэ покинул дом, оставив двух младших братьев, он больше не оглядывался назад. В его сердце не осталось ни капли привязанности. Он уходил не с намерением бросить всё, но и в самом деле оставил там всё, ничего не взяв с собой.
Двое младших братьев, Лилия, звуки пипы, собственное будущее — всё, чем он когда-то владел в том поместье.
— Вот как… Когда дождь стихнет и солнце будет выходить каждый день, я вернусь.
Даже это обещание он бросил там, когда уходил. В глубине души он понимал, что вряд ли сможет его сдержать, но в то же время убеждал себя, что иного пути нет. На самом же деле день его возвращения оказался не ясным, а штормовым, и в дальнейшем Шао Кэ продолжал без зазрения совести нарушать свои клятвы.
Младшие братья были ему дороги, он хотел защитить их. Для Шао Кэ это было одной из немногих крупиц «истины» и «целью существования». Однако это не могло стать «причиной для жизни». Пока они оба живы, его собственная смерть или что-либо иное не имели значения. Где-то в самой глубине его души всё ещё жила эта мысль.
Он и сам не знал, почему так думал. Возможно, всё было так, как говорила его Тётя Юй Хуань:
— Мужчина, в чьём характере черты рода Хун проявились ярче, чем у кого-либо другого.
О нём говорили, что он — старший сын семьи Хун, который явился в этот мир, оставив все человеческие чувства в материнской утробе.
Поэтому он, должно быть, от рождения был лишён чего-то очень важного, присущего человеку. Даже осознавая, что младшие братья любят его и нуждаются в нём, он всё равно продолжал относиться к самому себе как к постороннему, считая, что его смерть не имеет значения.
Будь на его месте Ли Шэнь или Цзю Лан, они наверняка стали бы жить ради тех, кого любят. Даже если бы они закрылись в своей скорлупе ради самозащиты, они всё равно оставались бы людьми глубоких чувств. И пусть их методы могли быть в корне неверными, они всё же стремились в правильном направлении. Шао Кэ же, хоть и был готов без тени сомнения отдать за них жизнь, никогда не помышлял о том, чтобы ради них жить.
…Любовь, что не достигает и нуля, любовь, подобная мнимому числу — можно ли вообще сказать, что она существует?
Скорлупа Шао Кэ была невероятно твёрдой, но скрытое внутри — скудным. Он лишь притворялся, что там что-то есть, хотя на самом деле внутри была пустота. И если он и мог сделать для братьев что-то, приложив все свои силы, то лишь безукоризненно поддерживать это притворство до самого конца. Он думал, что, возможно, когда-нибудь ложь сумеет стать правдой.
В день, когда моросил мелкий дождь, он покинул дом. Когда он предстал перед Ван Бао и Чёрным Волком, Чёрный Волк спросила его:
— Юноша, зачем ты пришёл?
— …Я желаю лишь одного: чтобы род Хун продолжил своё существование. Ныне в семье Хун, кроме моей Тёти Юй Хуань, никто не питает вражды к вам, Ваше Величество, и ни у кого нет на это сил. Поэтому я обещаю вам свою покорность, но моим условием будет ваша гарантия безопасности для моих младших братьев и Лилии.
Убийца по прозвищу Чёрный Волк, известная своей ледяной жестокостью, оказалась прекрасной женщиной, чей облик ничуть не уступал величию стоявшего рядом короля. Она пристально и искренне смотрела на Шао Кэ.
— А что же ты сам? Ты пришёл сюда, чтобы выжить? Или чтобы умереть?
Только в этот миг Шао Кэ осознал, что на самом деле он даже не задумывался, ради жизни или ради смерти он явился сюда.
Он покинул дом ради братьев, Лилии и рода Хун, чтобы заключить эту сделку. О собственной же жизни или смерти он даже не помышлял.
— …Э-э, полагаю, мне, пожалуй, всё равно?..
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
