— Я, тот, кто до сегодняшнего дня трудился ради того, что мне ненавистно, не могу поверить в тебя, взошедшего на трон ради того, что ты любишь, и в твои методы ведения дел. Именно поэтому ты часто выбрасываешь из головы и оставляешь без внимания вещи, которые тебе не нравятся. Точно так же, как ты всё это время игнорировал нашу канцелярию Мэнься… Ваше Величество, среди тех, кого вы не замечали, были и мы. Чтобы служить вам, даже будучи лишь одними из многих подданных, мы молча оставались рядом с вами… Всегда.
Несмотря на то что мы существуем, несмотря на то что мы взываем во весь голос, нас по-прежнему словно не замечают, отгородив в другой мир.
Насколько же это опасно.
— Если то, что ты любишь, изменится, ты изменишься вместе с ним и погрузишься в глубокое отчаяние. День за днём мир продолжает жить, но ты никогда не сможешь оставаться неизменным, таким, каким был прежде. Всё в точности так же, как тогда с Цинъюань-гунцзы. Ты не можешь быть таким же сильным, как твой отец-ван, который при любых обстоятельствах сохранял невозмутимое спокойствие на утренних аудиенциях. И всё это — из-за твоей мягкости.
На это Лю Хуэй не возразил ни слова.
Да, в то время он не хотел становиться ваном и заперся в Хоугуне именно ради старшего брата Циньюаня. Оглядываясь назад, он понимал, что с тех пор почти не изменился. Будь то введение системы государственных экзаменов для женщин или нежелание вступать в брак и постоянные попытки этого избежать — всё делалось ради той единственной девушки, которой он дорожил. Даже поездка в провинцию Лань была такой же: тогда он тоже говорил, что делает это, «чтобы вернуть Цю Ина».
Ван Цзи всегда придирался к подобным вещам и выступал против. Но Лю Хуэй пропускал всё мимо ушей. Да, в то время Лю Хуэй просто считал Ван Цзи человеком, с которым трудно иметь дело. Возможно, потому, что Лю Хуэй понимал: его суровость не была продиктована любовью или чем-то подобным. Его строгость была лишь частью его «работы», и более того, он выказывал крайнее недовольство тем, как Лю Хуэй ведёт дела. Лю Хуэй каждый раз старался избегать такого Ван Цзи, и у него не было ни малейшего желания прислушиваться к его словам.
— Вы — ван. На ваших плечах лежит судьба всей страны и чаяния десяти тысяч подданных. Даже одна ошибка может навлечь беду. Когда придёт время раскаяться, будет уже слишком поздно.
Но Ван Цзи был иным. Даже если Лю Хуэй ему не нравился, он в любое время, отбросив личные чувства, относился к нему со всей серьёзностью и в нужный момент давал необходимые советы. Он честно выполнял свою «работу». Однако Лю Хуэй, руководствуясь в отношениях с людьми лишь собственными симпатиями и антипатиями, сам погубил всё. Теперь всё это — лишь худший исход, вызванный ошибками Лю Хуэя.
— Послушай, я не считаю твои мысли ошибочными. Однако для меня это в любом случае неприемлемо. Если взойти на престол ради любимого дела и жить только ради него, то мир всегда будет казаться прекрасным. Естественно, никто не хочет думать о неприятных вещах. Но только не в этом императорском дворе, и только не вану — тебе нельзя так поступать. Таковы мои убеждения и мой путь. И я не намерен менять их ни сейчас, ни в будущем… Что касается твоего вопроса о том, не беспутный ли ты правитель, — вот тебе мой ответ.
Лицо Лю Хуэя исказилось, словно он проглотил горький коптис.
Ты и есть беспутный правитель. Более ясного выражения для этих слов и быть не могло.
— Ваше Величество, есть мир, который я хочу увидеть. Поскольку наследие эпохи короля Цзянь Хуа и тайфу Сяо всё ещё сохраняется у нас, есть вещи, которые необходимо сделать. И сейчас дел по-прежнему много… Но всё это — то, что вам ни за что не под силу. Сейчас у вас такое горькое выражение лица, будто ваша жизнь рухнула, однако, насколько мне известно, сейчас наступили лучшие времена. И всё же для вас эта ноша слишком тяжела. С этим ничего не поделаешь. Трон — это холодное, беспощадное место, где одиночество — вечный спутник. А вы — тот, кто меньше всего способен вынести это одиночество. Вы просто ещё не нашли причину, по которой могли бы считать, что способны его вытерпеть… Я ошибся?
— …
— Если тебе слишком тяжело, ты можешь сбежать.
Ван Цзи произнёс эти слова совершенно спокойно. Слова, которые он ни разу не говорил до этого момента, прозвучали так обыденно.
Лю Хуэй резко распахнул глаза. Хриплым голосом он ошеломлённо переспросил:
— …Сбежать… тоже… можно?..
— Да. С этого момента — в то время, пока меня не будет при дворе, что для тебя означает «до сих пор», — наступит пора, когда вся самая тяжёлая и изнурительная работа ляжет на твои плечи. Честно говоря, я не рассчитываю, что ты это выдержишь. И теперь я уже не стану говорить тебе «пожалуйста, держись». Для тебя это слишком трудно, и если ты не видишь надежды, то можешь, как тогда в провинции Лань, сбежать куда-нибудь далеко… Вот только это будет концом. В отличие от того раза, у тебя больше никогда не будет шанса снова взойти на трон, так что хорошенько подумай.
В этот миг в груди Лю Хуэя вскипело неописуемо яростное чувство.
Этот порыв был очень похож на гнев; досада, печаль, стыд и множество других невыразимых чувств переплелись воедино, закручиваясь вихрем внутри него. Это было тяжелее любых упрёков, выговоров или суровых слов, полученных им до сих пор. Хотя ему сказали, что можно сбежать и можно не стараться, он не ожидал, что эти слова вызовут в нём такое неистовое, до головокружения сильное чувство. Он отчётливо осознал, что в сердце Ван Цзи он уже стал беспутным правителем. Теперь, что бы он ни сказал, всё будет напрасно, ничего уже не вернуть. Ван Цзи больше ничего от него не ждал.
В то мгновение он до глубины души осознал, что надежды вернуть расположение Ван Цзи не осталось и одной десятитысячной доли.
Когда он понял это, слёзы брызнули из глаз. Сдерживаясь из последних сил, он ронял их одну за другой, но горячая влага всё равно катилась по щекам, словно жемчужины с оборванной нити. Чувство, которое он так и не смог сдержать, заставило его зарыдать, всхлипывая совсем как ребёнок.
Внезапно он осознал. Неужели и Сюли думала о нём так же? Лю Хуэй вспомнил тот вечер, когда он заставил Сюли оставить службу — фактически сам сказал ей, что она может и не быть чиновником. С какими чувствами она тогда ответила ему: «Хорошо»? С какими чувствами она улыбалась Лю Хуэю?
После оцепенелого молчания он увидел перед собой белый платок.
Если и называть это платком, то он вовсе не был шёлковым, а скорее походил на обычное белое хлопковое полотенце, которое можно купить где угодно. Хотя одежда и облик Ван Цзи были опрятными, по качеству ткани его чиновничьего одеяния или по отсутствию украшений на руках и ушах нельзя было сказать, что он выглядит богато. Лю Хуэй только сейчас начал обращать на это внимание. Лишь начав замечать Ван Цзи, он наконец увидел эти детали. Да, ведь раньше он обращал внимание только на то, что ему нравилось.
Но даже так, действия Лю Хуэя запоздали. Даже если он что-то заметил, всё уже было непоправимо.
— …Ну и ну… Ты так беззастенчиво плачешь прямо передо мной. Это даже вызывает у меня восхищение.
— П-простите… Я… я не собирался плакать…
Лю Хуэй проглотил готовые сорваться слова. В его сердце всё ещё теснилось смятение — он не понимал, в чём именно ошибся, но лишь в одном был твёрдо уверен. Теперь, даже если он скажет: «Пожалуйста, выслушайте меня», это не тронет сердце Ван Цзи. До сих пор его слушателями были сначала Сю Ли, затем Цзян Ю, после — Юй Шунь, а теперь он невольно потянулся к Ван Цзи.
Возможно, именно из-за подобного поведения Ван Цзи и презирал его больше всего. И теперь он не желал тратить на Лю Хуэй даже слов. Именно потому, что Ван Цзи уже всё знал, он так спокойно произнёс: «Вы — никчёмный правитель». Это была лишь констатация факта и одновременно объявление о конце его прав на престол.
Ван Цзи, наблюдая за ним, вытирал капли слёз Лю Хуэй, упавшие на гуцинь, и безнадёжно вздохнул.
— …Вы действительно ни капли не изменились. Прошу простить за дерзость, но как у ваших родителей мог родиться такой гунцзы? Даже сейчас это кажется мне непостижимым.
Лю Хуэй, дрожащими руками вытиравший слёзы платком, услышал, как у самого уха зазвучала прекрасная мелодия гуциня. Это была совершенно незнакомая песня, но почему-то она вызывала щемящее чувство тоски, словно он слышал её когда-то давным-давно. В те далёкие времена, когда тень старшего брата Ван исчезла из дворца, а он ещё не встретил Шао Кэ — в тот пустой год, когда он в одиночестве блуждал по Хоугуну.
Где же он слышал её раньше? Эта мелодия гуциня, подобная колыбельной, всегда сопровождала его в сон, когда он оставался один.
(Неужели…)
Тем, кто играл тогда на гуцине, был… Ван Цзи.
Когда Лю Хуэй перестал всхлипывать, мелодия тоже оборвалась. Это не было официальное произведение для гуциня; скорее, импровизация, которую можно было начать и закончить в любой момент.
— …Пожалуйста, поскорее возвращайтесь во дворец, Ваше Величество. Скоро рассветёт. Через несколько шичэнь, когда взойдёт солнце, ваш подданный отправится в Хунчжоу. Время дорого, поэтому я не стану более утомлять вас приветствиями. …Пусть это станет последним прощанием. Ваш подданный откланивается, Ваше Величество. Когда мы встретимся в следующий раз…
Ван Цзи замолчал, не договорив. Однако у Лю Хуэй было предчувствие: при следующей встрече они оба станут совершенно иными. К тому времени исчезнут даже те немногие формальные узы, что связывали их сейчас. Подобная встреча, даже такой разговор — возможно, всё это было в последний раз. Ему отчаянно хотелось вечно сидеть на этом стуле. И всё же Лю Хуэй медленно, через силу, поднялся.
Клубился туман, ночной мрак рассеивался. Небо на востоке постепенно меняло цвет с ночной тьмы на бледно-лазурный. Если он продолжит смотреть на него, последние слова, затаившиеся на губах, сорвутся сами собой.
— …Ван Цзи-дажэнь, вверяю вам Хунчжоу. Пожалуйста, обязательно спасите тех людей, что пострадали от бедствия…
В последний раз он пристально посмотрел в лицо Ван Цзи. Долго. Он и не подозревал, что моменты, когда он мог вот так внимательно смотреть на Ван Цзи, можно пересчитать по пальцам; он осознал это лишь сейчас.
Внезапно между ними воцарилось невыразимое молчание. Или, вернее сказать, Ван Цзи, на которого долгое время смотрели этим странным взглядом, в ответ тоже уставился на Лю Хуэй.
Быть может, Ван-шан посетил поместье Ван Цзи вовсе не ради долгой беседы, а лишь для того, чтобы произнести эти две фразы. Если бы в тени скрывалась засада, то там мог быть лишь легендарный Хун Шао Кэ — тот самый, что говорил, будто Лю Хуэй подходит на роль правителя гораздо больше, чем сам Ван Цзи.
Ван Цзи закрыл глаза, быстро сложил руки и склонился в глубоком прощальном поклоне перед Ван-шаном.
— Ваш подданный повинуется указу.
Лю Хуэй кивнул и с тем же отрешённым выражением лица развернулся и ушёл.
Проводив взглядом Ван-шана, пока его силуэт не растаял в слабом утреннем тумане, Ван Цзи глубоко вздохнул. Предрассветный воздух был необычайно холодным, но этот чистый и сладкий воздух до краёв наполнил его лёгкие.
То ощущение «мути», что поначалу делало воздух столь отвратительным, бесследно исчезло.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
