Увидев, что Юй Шунь съел все груши до единой, Фэйсян удовлетворённо кивнул. На этот раз на его лице появилась до боли знакомая улыбка — улыбка друга. И этот Фэйсян, оказывается, способен совершенно не вмешиваться.
— Спасибо… Фэйсян.
— М?
— А ты? Что намерен делать?
Хотя вопрос был абстрактным, Фэйсян прекрасно понимал, что тот имел в виду.
Несмотря на то, что все они были из одного выпуска, их взгляды сильно различались. Мысли Лай Цзюньчэня из Синбу были ближе всего к идеям Ван Цзи, хотя, стоит признать, логика у этого человека всегда была своеобразной. Как-то раз его спросили, каково его единственное непоколебимое убеждение, и он ответил так:
«Я стремлюсь к миру, где правит закон. Надеюсь, что при моей жизни удастся завершить создание судебной системы государства. Ибо я совершенно не верю в правление людей».
Он почитал не «правление людей», когда со сменой короля радикально меняются и методы управления, а «правление закона», где в основе всего лежат справедливые законы. Это было непоколебимым убеждением Лай Цзюньчэня с тех самых пор, как он сдал государственные экзамены. Неважно, есть король или нет, но даже король обязан соблюдать закон и следовать ему. Даже если на трон взойдёт глупец, наличие прочной правовой системы обеспечит народу хотя бы минимальную сеть безопасности. В этом и заключалось его желание.
Поэтому для Лай Цзюньчэня было безразлично, кто именно занимает трон. Он был подобен судье в преисподней — видел лишь чёрное и белое, бесстрастно оценивая происходящее. Разумеется, если бы пришлось выбирать, он выбрал бы лучшего короля. Но Фэйсян был иным.
— …Юй Шунь, я говорил в прошлый раз, что до самого конца буду на твоей стороне, верно? Эти слова остаются в силе и сейчас.
Затем Фэйсян принялся поглаживать свою всклокоченную, средней длины бороду и долгое время хранил молчание. Юй Шунь, подобно тени, тихо и терпеливо ждал. Наконец Фэйсян заговорил снова.
— …Честно говоря, я не могу, как Ян Сю или Лай Цзюньчэнь, объяснять всё доводами рассудка и выбирать наиболее логичный исход. Не могу я и безоговорочно верить кому-то, как последователи Ван Цзи. Я выбираю только то, во что верю сам. Конечно, я тоже хотел бы в зависимости от ситуации выбирать то, что для меня важно, но я не в силах изменить свою натуру — я всегда полагаюсь на интуицию и чувства. Если бы мне пришлось выбирать между Ян Сю и Ли Шэнем, я бы и сейчас выбрал Ли Шэня. Пусть этот парень глуп, никчёмен и инфантилен, до самой смерти он останется моим названым братом. Если бы он умирал на обочине дороги, я бы тут же помчался его спасать. Даже если бы у меня была гора работы, я бы спихнул её на кого-нибудь другого — вроде Ян Юй — и в тот же день сбежал бы его выручать. Я прекрасно понимаю, что это неисполнение служебного долга, но ничего не могу с собой поделать.
— …
— Скверно, да? Совсем безответственно. Куда осмысленнее было бы выполнять обязанности шаншу, чем возиться с этим дураком Ли Шэнем. Стать хорошим чиновником было моей давней мечтой, поважнее, чем быть главой банды. И всё же я брошу работу, чтобы помочь ему. Что бы ни говорили другие, таков уж я. Я выберу то, что считаю самым важным в данный момент, пусть даже это будет глупый выбор. Юй Шунь, я на твоей стороне. Но я не пал так низко, чтобы перекладывать ответственность за важнейший выбор в моей жизни на тебя — я уже об этом говорил. Я тоже считаю этого глупого короля дураком, знаю, сколько глупостей он натворил, и понимаю, что в нынешнем положении ему приходится сносить шквал критики и осуждения. Как бы зло ни судачили у него за спиной, я считаю, что он должен вынести это до конца, не ища оправданий. Но…
Выдержав паузу, Фэйсян повторил:
— Но даже если он сидит с поникшей головой, даже если его лицо бледно и он не может вымолвить ни слова по делу, он всё равно продолжает каждый день посещать все утренние собрания. Он сидит рядом с тобой и не убегает. Даже когда Лань Цюин, Ли Таою и Сю Ли покинули его, когда рядом не осталось ни единой души, когда трон для него — словно ложе из иголок, день за днём он продолжает приходить. Совсем один. С плачущим лицом, но он не прячется, а мужественно занимает своё место. И так — день за днём.
Кажется, впервые удалось увидеть истинного Лю Хуэя, лишённого всяких прикрас. Фэйсян считал, что это крайне важно. И важно было не внешнее поведение или решимость терпеть, а нечто более глубокое и значимое. Именно так — пока Лю Хуэй продолжает восседать на троне, король будет щитом для Юй Шуня.
Именно потому, что вся критика обрушивается на Лю Хуэя, Юй Шунь сейчас может действовать столь свободно. Прежде король всегда полагался на Юй Шуня в поисках выхода из беды, но теперь всё иначе. И это единственное, что король сейчас способен сделать. Осознаёт ли это сам король или нет, но он действительно, не проронив ни слова, упорно делает то единственное, что в его силах.
Разумеется, он по-прежнему ни на что не годен. На утренних собраниях после ухода Ван Цзи чиновники игнорировали присутствие Лю Хуэя с почти безжалостным безразличием. Его не просто считали призраком — не проходило и дня, чтобы не множились слухи и домыслы о зловещих звёздах, дурных предзнаменованиях и колдунах. В такой обстановке он каждый день приходил во дворец один и уходил один. Ни разу не попытался сбежать, день за днём, упорно и одиноко восседая на троне. Он стал совсем другим человеком по сравнению с тем королём, каким был три года назад.
— Тот, кто прятался в Хоугуне, действительно был никчёмным правителем, но сейчас всё иначе. Я… я постоянно наблюдал за ним, как он сидит рядом с тобой, понурив голову и в полном одиночестве. И однажды мне в голову пришла мысль: «Ничего не поделаешь». Он невыносим, но именно за ним я пойду до самого конца, а не за господином Ван Цзи.
Подул ветер, наполняя комнату кисло-сладким ароматом груш.
— …Я не хочу сваливать всю вину на него. Три года назад я уже был шаншу. Как ты и говорил раньше, это я отвернулся от никчёмного короля, который не выходил из своих покоев, я бросил его на произвол судьбы. Тогда я совершенно не желал во всё это вникать, так как же я могу теперь утверждать, что вся ответственность лежит на нём, и как могу винить Ли Таою? На самом деле, череда нынешних неурядиц — это возмездие, которое должны понести все мы, гражданские и военные чины, закрывавшие глаза на праздного короля. Теперь я не могу просто переложить всю ответственность на этого глупого короля. И дело не в чувстве вины, а в решении, которое я принял в своём сердце, увидев его нынешнего. Пусть он действительно глуп, не соображает и, без сомнения, бесполезен и ненадёжен. Но пока он хотя бы день не покидает трон и продолжает сносить всеобщее порицание и критику — я буду помогать этому сопливому мальчишке до самого конца.
— Это решение вполне в твоём духе, Фэйсян.
— В мои-то годы уже невозможно стать таким, как Ян Сю… Ты же оставался непоколебимым ещё до того, как этот глупый король выдал свою истинную натуру. Поэтому я думаю, что ты стал цзайсяном уж точно не ради него.
Юй Шунь не ответил… не ответил.
— Неважно ради чего. Мне было действительно больно видеть, во что ты превратился за эти полгода… Поэтому я рад.
— …А?
— Будь я прежним, я бы, подобно Ли Шэню, потребовал, чтобы ты ушёл в отставку, пока не подорвал здоровье окончательно. Ведь ты мой названый брат. Но я впервые вижу, чтобы ты жил так отчаянно, не щадя себя. Было бы куда проще, если бы я мог, подобно этому неженке Ли Шэню, рыдать и умолять тебя остановиться… Но я не могу. Потому что ты — мой самый дорогой названый брат.
Послышался звук — Фэйсян поднялся от изголовья. Вместе с ним в воздухе поплыл шлейф тонкого аромата груш, окутывавший его. К своему удивлению, Фэйсян обнаружил, что Юй Шунь вдруг протянул руку и схватил его за рукав, безмолвно прося не уходить.
Юй Шунь и сам испуганно широко раскрыл глаза, не понимая, почему совершил такой поступок, и быстро разжал пальцы. Затем он прикрыл глаза ладонью, и долгое время в тишине лишь едва ощутимо витал аромат груш. Наконец Юй Шунь едва слышно проговорил:
— …Фэйсян, я… я уже не могу вернуться. Я вернулся, потому что есть дело, которое я обязан завершить.
— …Да.
— Раз уж решил делать, нужно идти до конца. Что бы ни случилось, я должен довести это до завершения с полной беспощадностью, поставив на кон свои надежды. Однако… однако, Фэйсян, это действительно странно. Стоит человеку стать серьёзным, как он естественным образом начинает смотреть в лицо собственному сердцу. В отличие от прошлого, когда я безучастно взирал на дождь, идущий в этом мире, очертания мира стали чёткими и ясными. Даже моё холодное сердце дрогнуло от мерного стука капель дождя…
Аромат груш. Цветы груши. Единственная причина, заставляющая Юй Шуня вспоминать о родине.
Почему Фэйсян принёс именно груши? Юй Шунь даже почувствовал некоторую досаду. Принеси он что-то другое, не пришлось бы говорить всё это. И если бы пришёл не Фэйсян, эти слова тем более никогда не были бы произнесены.
Казалось, если не сказать этого сейчас, то не останется ни единого слова. Прошлое, которое никогда прежде не раскрывалось, потаённые мысли, глубоко сокрытые в сердце, теперь беспорядочно рассыпались вокруг. Это было почти похоже на предсмертное завещание.
— Я… я никогда не думал, что стану таким, как сегодня. Я знаю, что должен сделать. Ради этого я, несомненно, готов был совершить предательство с улыбкой в любой момент.
Фэйсян ни о чём не спрашивал. Одной лишь спокойной интонации Юй Шуня было достаточно, чтобы понять: у того нет ни тени сомнения. Юй Шунь отличался от Фэйсяна — раз приняв решение, он больше не колебался. И не оглядывался назад.
Поэтому Фэйсян лишь негромко произнёс:
— Раз так, по крайней мере, предавай плача. Ради того, кто заставил твоё сердце так трепетать.
Юй Шунь глубоко вдохнул, и его губы, обычно изогнутые в мягкой улыбке, плотно сжались.
— …Ты не станешь отговаривать меня от предательства?
— Предать то, что тебе дорого, — всё равно что отрезать кусок от собственного сердца. Если, несмотря на это, предать необходимо, значит, ради чего-то ещё более важного. Мы, чиновники, в той или иной степени так и живём. Хотя на самом деле безвыходных ситуаций не бывает, при ведении государственных дел всё равно приходится чем-то жертвовать или что-то отсекать. Если уж это неизбежно, то лучше принять решение о предательстве, обливаясь слезами. Ты ведь канцлер этого государства.
Юй Шунь не ответил. Фэйсян молча положил свою ладонь на руку Юй Шуня, которой тот прикрывал глаза. Юй Шунь почувствовал, как его ледяная рука наполняется теплом Фэйсяна. Когда на бледных и холодных щеках начал проступать румянец, одинокая чистая слеза тихо скатилась вниз. Словно холодная кукла в этот миг внезапно ожила, тронутая чувством.
Юй Шунь открыл рот, собираясь сказать что-то ещё, как вдруг началось землетрясение, прервавшее его. На этот раз толчки были сильнее прежних, средней силы. Издалека донеслись крики, похожие на стоны.
Спустя мгновение Юй Шунь высвободил руку из ладони Фэйсяна и сел. Его лицо в профиль уже приняло обычное выражение.
…Это был первый и последний раз, когда Фэйсян видел слёзы Юй Шуня.
● ● ●
— Лю-чжоуму, я слышал, что господин Ван Цзи разделил армию на десять малых отрядов и разослал их по всем уездам провинции Хун.
В кабинете чжоуму, пол которого был усеян трупами саранчи, Чжими вместо ответа выпустил струю дыма в сторону заместителя.
Дерево, которое Чжими использовал для изготовления табака, как выяснилось, родом из провинции Лань и называется южный сандал. В результате проведённых повсюду поисков это дерево, пусть и вразброс, обнаружили во многих лесах. Сразу же был отдан приказ срубить их и бросить в курильницы и жаровни. В местах, где жгли южный сандал, перелётная саранча действительно не смела приближаться, однако южного сандала не хватало. Там, где нечего было жечь, небо по-прежнему закрывали чёрные тучи полчищ саранчи, которые, сбиваясь в рои, постепенно приближались.
— Говорят, повсюду, где проходит армия, саранча разлетается в разные стороны, уступая им дорогу. Сейчас по всей провинции Хун ходят слухи, что господин Ван Цзи определённо пользуется покровительством Восьми Цветных Фей.
— Вот как? И что же это за уловка?
— Как и ожидалось, всё дело в южном сандале. Технические чиновники из столичного Ведомства работ всю ночь вываривали древесину южного сандала, добывая сок. Воинам армии, направлявшейся в провинцию Хун, было приказано смазать этим соком всё, от доспехов до конской сбруи — любую открытую часть. Поэтому перелётная саранча при виде них бросается врассыпную.
— Понятно. А что с провизией?
— Не было видно ни единой повозки с грузом. Похоже, во время похода они все развернулись и направились в провинцию Би.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
