И всё это произошло благодаря Сю Ли, которая явилась словно призрак и сказала Лю Хуэю: «В твоих руках всегда крепко зажато всё необходимое». Тогда Лю Хуэй посмотрел на свою руку, в которой как раз был зажат тот клочок бумаги. Смешав сомнения с упрямством, он потратил целую ночь на изучение и пришёл к выводу, в правильности которого Лю Хуэй до сих пор не был уверен.
— Самое большее, что Ваше Величество не могли решить, — это дата, время и место встречи, поэтому я и оставил это.
— О чём ты говоришь, Юй Шунь! Как это может быть только это! Есть ещё много вещей, которые я не могу решить. А что, если бы я случайно разбил её, пока не мог определиться с чем-то другим?
— …О? Много других? Например, каких?
Юй Шунь завращал глазами, будто и впрямь не понимал — с гениями всегда столько хлопот!
— У меня много забот! И то, что ты спрятал ответ внутри игральной кости, — я совершенно не понимаю почему!
— Но единственным, кто мог бы, не задумываясь, разломать эту кость, были только вы, Ваше Величество. Даже если бы она попала в руки Лин Яншу или Ван Цзи-дажэня, я уверен, они бы ни за что её не разбили. Поэтому, спрятав её там, я гарантировал, что увидеть её сможете только вы.
— Но ведь это всего лишь синяя кость? Просто селадоновая кость!
— Да. Однако это кость, сделанная из селадона, широко известного как «небесная лазурь».
— Такую вещь кто угодно может легко раздавить — разве нет? Цю Ин, Цзинь Лань… О? Что с вами?
Едва услышав слова «небесная лазурь», Цю Ин и Цзинь Лань тут же изменились в лице.
— …Погоди, дай-ка мне взглянуть на этот мешочек, Лю Хуэй.
Цзинь Лань выхватил мешочек и высыпал из него осколки кости.
Красивый синий цвет, подобный небу после дождя, невероятный оттенок осколков селадоновой кости.
Цзинь Лань и Цю Ин уставились на осколки — и оба едва не лишились чувств.
— Ваше Величество… это же селадон «небесная лазурь»… легендарный фарфор, который называют призрачным сокровищем! Знаменитый мастер, признанный несколько сотен лет назад «сокровищем Би», умер, не успев оставить рецепт потомкам, и с тех пор никто не мог создать селадон такого же цвета. Вы хоть знаете, что на один только этот осколок можно купить десять городов Гуйян? Даже если продать тебя десять тысяч раз, денег всё равно не хватит. А вы взяли и превратили в крошево целую селадоновую кость, сделанную в Би Юшань… а-а-а.
Юй Шунь, вытирая волосы, пожал плечами и сказал:
— Я боялся, что если её заберёт Лин Яншу, будут неприятности, вот и придумал этот способ. Этому парню Ян Шу наплевать на государственные сокровища, но всё прекрасное, что ему нравится, он бережно хранит. А если бы она попала в руки Ван Цзи-дажэня, он бы, скорее всего, поставил её на алтарь или, в крайнем случае, сдал бы в ломбард, когда прижало бы с деньгами… В конце концов, он ведь тот самый человек, который даже пурпурное боевое облачение заложил, чтобы раздобыть денег на моё участие в государственных экзаменах.
Цзинь Лань и Цю Ин в смятении подумали, что у Лю Хуэя и Ван Цзи и впрямь есть общие черты в характере.
— Поэтому я проанализировал состав красок для «небесной лазури», передал его Линь и Гэ Ли и попросил их изготовить кость, чтобы спрятать туда бумагу. А обменяв рецепт «небесной лазури», можно было легко привлечь на свою сторону семью Би — настоящее убийство двух зайцев одним ударом.
Неужели он всего за несколько месяцев весны воссоздал легендарный рецепт, который никто не мог повторить сотни лет?
Этот человек просто ужасен! Цзинь Лань невольно вздрогнул. Он вспомнил, как в детстве, сколько бы раз ни садился играть с ним в шахматы, ни разу не смог победить. С годами этот Чжэн Юйшунь становился всё невыносимее…
— …Так значит, Юй Шунь… ты…
Лю Хуэй осторожно взял Юй Шуня за руку. Затем принялся ощупывать его то тут, то там. Лишь с трудом убедившись, что перед ним не прозрачный призрак и не привидение, а живой человек, он не удержался и спросил:
— С твоим телом… всё в порядке?
Юй Шунь сначала опешил, а затем рассмеялся.
— Я совершенно здоров.
— Лжёшь! Ты тогда был в полном изнеможении, выглядел таким изнурённым, будто умирал, как у тебя могли найтись силы путешествовать по северным провинциям в разгар зимы?
— Потому что я лгал.
— Что! Эм… что? Это была ложь?
— Иными словами, я притворился больным. Как раз за то время, что я провёл в провинции Ча, я похудел. Прошу прощения, вот такой я большой обманщик.
— …А?
— С помощью определённых продуктов можно создать видимость измождённого лица и худобы. Ложь и актёрская игра — это то, в чём я мастер, я в этом не уступлю даже женщинам.
— …Что?
— А сосуды с кровью — это и вовсе предмет, который я всегда ношу с собой. Притворная болезнь и ложная смерть — это излюбленные приёмы моей семьи Цзи. Поскольку шпионы повсюду, притворяясь больным, нужно играть роль до конца, даже там, где никто не видит. К тому же члены нашего рода рождаются с «печатью смерти» на лице. Если верить предкам, на это покупается даже сам бог смерти.
— А?
— Действительно, было время, когда я выбился из сил и едва не умер от усталости, но, покинув Гуйян, я как следует отдохнул, подкрепился и уже давно восстановил силы. Не смотрите на меня так, мне в этом году исполнилось всего лишь тридцать с небольшим, я в самом расцвете сил, и тело быстро восстанавливается.
— …То есть?
— То есть я совершенно здоров. Не преувеличу, если скажу, что без проблем проживу ещё лет тридцать. Разве люди не говорят? И дурак на что-нибудь да сгодится… Нет, не так. Говорят, что если хочешь обмануть, начни с дурака… Ой, нет, сначала нужно обмануть своих соратников.
Что этот парень только что сказал! Цзинь Ланю и Цю Ин ужасно хотелось возразить. К тому же он дважды употребил слово «дурак»!
— Простите… я солгал.
— Ничего страшного.
Лю Хуэй и плакал, и смеялся, всё его лицо сморщилось.
— Если бы ты был болен и скрывал это от меня, вот тогда мне было бы по-настоящему грустно. Раз ты здоров и невредим, этого достаточно. Я рад в сто крат сильнее, чем можно представить.
Юй Шунь слегка удивился, но быстро опустил глаза.
…На самом деле, что бы ни видел Юй Шунь, если бы собеседник не верил ему, всё это не имело бы смысла. Тот клочок бумаги, слова Юй Шуня — верить им или нет, зависело только от того, что было на сердце у короля. Тот, кто смог поверить в такой ситуации, был не просто обычным дураком.
(…Неужели, помимо Линь и Ван Цзи-дажэня, и впрямь существует кто-то ещё…)
Для Юй Шуня те, кто попадался на его уловки, были либо заурядными добряками, либо непроходимыми дураками. Существовало лишь два таких варианта. Но был и ещё один тип людей, которых совершенно невозможно было обмануть. Те, кто действовал вопреки ожиданиям Юй Шуня и питал к нему подобные чувства.
Подарил ему искреннюю улыбку. И то тепло, которого было достаточно, чтобы растопить лёд в сердце.
Улыбка на лице Юй Шуня в этот миг почему-то поразила Лю Хуэя в самое сердце, заставив его сердце забиться чаще.
— Однако, несмотря на это, Янь Шу всё равно подозревал меня… даже в том, действительно ли мне нужна трость, чтобы ходить.
Лю Хуэй, Цзинь Лань и Цю Ин замолчали. Они посмотрели сначала на трость Юй Шуня, а затем на его ноги.
— Как вы думаете? Это правда или ложь? Кстати, этот секрет я буду хранить вечно.
Юй Шунь ухмыльнулся. Втроём они и впрямь не могли ничего понять.
Закрыв глаза, Юй Шунь словно прислушивался, когда же стихнет дождь. Яростная гроза скоро должна была прекратиться. И тогда.
Словно услышав голос сердца Юй Шуня, Лю Хуэй взял его за руку и крепко сжал её.
— Скажи это честно.
— …Ваше Величество, Ван Цзи-дажэнь — последний из великих аристократов. Совершив подобное, он осознаёт свою ответственность и то, какая участь его ждёт, лучше кого бы то ни было. Поэтому, поэтому… когда этот дождь стихнет —
Капли дождя скатывались по холодным и безжизненным щекам Юй Шуня. Казалось, будто у куклы потекли слёзы.
Такова была цена предательства. Хотя он знал это заранее, он не думал, что будет так больно. Лицо Юй Шуня исказилось в гримасе, и он улыбнулся.
— Его наверняка уже… нет в живых…
● ● ●
Под проливным дождём Янь Шу, не разбирая дороги, мчался на коне. Среди вспышек молний и грохота грома.
Он не мог даже думать о том, куда ему теперь ехать, хотелось лишь убраться как можно дальше.
Сверкнула резкая молния, конь в испуге заржал и вскинул задние ноги.
— Хм-м!
Янь Шу из-за этого упал из седла. Обессилев, он не нашёл в себе сил даже перевернуться и тяжело ударился о землю. Несмотря на это, он всё же заставил себя подняться, разыскивая под дождём другого человека.
Найдя его, он крепко вцепился в руку Ван Цзи.
— Ван Цзи-дажэнь, скорее, вставайте.
Ван Цзи молчал, подняв голову и глядя на Янь Шу взором, сверкающим подобно острому мечу. Это был спокойный взгляд человека, уже принявшего решение в глубине своей души, и именно его Янь Шу ненавидел больше всего. Терпеть не мог, просто ненавидел его таким. Янь Шу свирепо уставился на Ван Цзи.
— Прошу вас, вставайте. Мы сбежим, и неважно куда; будем идти, пока сможем.
Идти, пока смогут.
Но куда именно? Ради чего? Такие вещи Янь Шу нисколько не заботили.
Даже потеряв лошадь, будучи с головы до ног в грязи, пока он способен идти, он должен жить, жить и жить.
Словно перелётная бабочка, летящая навстречу неведомому миру. Следуя велению своего сердца.
Он бесчисленное множество раз покидал Ван Цзи, улетая вдаль, но каждый раз неизменно возвращался к нему.
—…Янь Шу.
— Я ничего не хочу слушать. Говорю вам, на самом деле я вовсе не хотел делать ничего подобного. Я всегда хотел жить только для себя. Жизнь ради других — это совсем не в моём духе. Но, Ван Цзи-дажэнь, никто не в силах оберегать вас. И Хуан И, и Юй Шунь предали вас, заявляя, будто это ваше желание. Даже вы сами совершенно не защищаете себя. Что за шутки! Раз так, мне одному придётся изо всех сил оберегать вас! Каким бы ни был способ, я обязан победить, я должен поступить именно так.
Весенняя сакура, летняя глициния… Каждый раз, видя золотые листья гинкго, он шептал, что они похожи на веера из страны лилипутов.
Тот человек, что стоял посреди зимних снегов с окровавленным мечом в руках, взирая на белоснежные лепестки.
Каждый раз, когда тот выкликал его имя, в душе Янь Шу словно шелестели на ветру листья бамбука.
С тем же безмятежным взглядом, что и тогда, Ван Цзи рассмеялся под дождём.
—…Да, я всё знаю. С давних пор единственным, кто защищал меня, даже от самого себя, был только ты, Янь Шу.
Лицо Янь Шу постепенно исказилось. Он стал похож на ребёнка, чьё тщательно спрятанное сокровище обнаружили.
В его облике читался то ли гнев, то ли досада, то ли похожее на плач приглушённое рыдание, то ли более не сдерживаемая ненависть.
— Почему вы не сердитесь? Почему ничего не говорите? Вы могли бы обвинить меня в том, что я путаюсь под ногами. Ненавидьте меня, браните во весь голос, можете даже прогнать меня прочь! После всего, что я совершил, я заслуживаю такой кары. Но проясним сразу: ни о сожжении Скрытой деревни вместе со всеми её жителями, ни о поджоге Гуйяна я не жалею.
Среди кружащихся, словно снег, лепестков сакуры Ван Цзи однажды сказал ему, что существует сорт вишни, который живёт лишь одно поколение. Чтобы дать жизнь лучшим семенам, эта сакура не оставляет потомства. Ценой её сводящей с ума красоты становится эфемерная, мимолётная и губительная судьба.
Если никто не будет оберегать её, она не выживет.
Прямо как ты. Сакура, похожая на тебя.
Он уходил, чтобы посмотреть на ту заветную сакуру, но сколько бы раз это ни случалось, в итоге неизменно возвращался. И Ван Цзи каждый раз знал, куда направился Янь Шу и что он совершил, но всё равно молча оставлял его подле себя. Снова и снова.
— Почему… Почему вы не отвергнете меня!
Ван Цзи отвечал молчанием, слушая упрёки Янь Шу. Тому казалось, будто он снова превратился в глупого ребёнка.
— Ван Цзи-дажэнь, вы должны понимать. Я — ваша слабость. Точно так же, как Хун Сюули — слабость Лю Хуэя. Было бы лучше, если бы меня не существовало. Тогда всё, что вы делаете, шло бы гладко, именно так, как вы желаете. Вы могли бы убить меня или бросить. Отбросить слабаков, связывающих вас по рукам и ногам, Скрытую деревню, всё, что мешает вашему продвижению — разве это не было бы замечательно? Вы проиграли именно потому, что не смогли этого сделать. В этом ваша слабость!
— Нет.
Нельзя отбросить. Нельзя оставить без присмотра. Если человек отсечёт и бросит часть самого себя, он не сможет двигаться вперёд.
— Это не слабость. Просто это дорого мне, и потому я не могу это бросить, думая лишь о собственном продвижении. Иначе во всём не будет смысла.
Нельзя бросить. Иначе жизнь лишится смысла. От этих слов Янь Шу в изумлении широко раскрыл глаза.
Сколько бы раз он ни уходил, всё равно возвращался к Ван Цзи. Он и сам не знал причины, но повторял это снова и снова. Однако…
— Потому что это дорого мне.
Ван Цзи не заметил перемены в лице Янь Шу и лишь пожал плечами.
—…Я говорю это не потому, что ты что-то для меня сделал. На самом деле твои мысли всегда были очень близки моим. Ты ведь наверняка и сам заметил? Я прекрасно знал, что ты замышляешь, но не остановил тебя ни разу. Всё потому, что в глубине души я тоже считал: если таким способом удастся захватить трон, это будет неплохо. Я действительно так думал.
В любое время Ван Цзи не мог избавиться от тени короля Цзянь Хуа. От его методов, от его способа одерживать победы.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
