— Человек всё же не может победить свою природу, — Цзянь Хуа усмехнулся, стянул с сына прикрывавшее его пальто, а затем, словно маленького котёнка, поднял его за шиворот от Ван Цзи и небрежно опустил. Его тело как раз закрыло труп шестой наложницы — неизвестно, было ли это сделано намеренно или вышло случайно.
Гунцзы так и сидел на земле в оцепенении, растерянно глядя на этого незнакомого мужчину.
— Собирался убить мать?
Тело гунцзы содрогнулось, подбородок задрожал. У Ван Цзи волосы на теле встали дыбом: что он вообще несёт?
— Ничего страшного. Я тоже убил мешавших мне родителей, а потом унаследовал трон. Ты определённо мой сын. Не удивляйся, именно так и следует поступать.
— Цзянь Хуа!!
Гунцзы покачал головой, его лицо медленно исказилось.
— Нет, это не так… Я, я… чтобы я убил мать…
— Тогда почему ты только что помешал Ван Цзи, который поспешил на помощь твоей матери?
Гунцзы вздрогнул. Как бы то ни было, если говорить о времени, необходимом, чтобы добраться до того места, Ван Цзи и Цзянь…
В поле зрения Цзянь Хуа оказалась крохотная фигурка, на теле которой были видны все родинки и синяки. Словно пытаясь скрыться от этого взгляда, пронзающего насквозь, юный гунцзы запахнул одежду, пряча шрамы, и лишь продолжал всё отрицать.
— Тебе бы тоже пора замолчать, Цзянь Хуа.
— Это факт. Не знаю, к счастью это или к несчастью, но она не была настолько глупа, чтобы не уметь жить своим умом. В обычное время она должна была осознавать, что в один прекрасный день её может убить собственный сын.
Такое было возможно. Однако то последнее письмо, переданное Ван Цзи, то, о чём в нём не говорилось…
Вполне возможно.
Внезапно Ван Цзи пришло в голову: не мог ли Цзянь Хуа-ван всё это время таиться в тени и наблюдать со стороны, пока шестая наложница не испустила дух?
Лишь раз, при любом условии, это могло быть даровано. Скорее всего, смерть — изящный конец. Шестая наложница исполнила своё истинное желание.
Это был подход, полностью противоположный методам Ван Цзи. Каждый раз, осознавая это, Ван Цзи чувствовал, как голова идёт кругом.
Юный гунцзы издал странный хрип, казалось, его сознание начало мутиться. Ван Цзи поспешно подхватил его. И в тот же миг стремительно вошёл мужчина со шрамом, тянущимся от лица к самой шее. Увидев его, Ван Цзи наконец облегчённо вздохнул. Мо сопровождал его с самого первого похода и был человеком, которому можно доверять. Мо оценил обстановку и немедленно позвал стражей из числа юши. Подняв юного гунцзы на руки, Ван Цзи отдал юши приказ обыскать покои шестой наложницы и провести вскрытие.
— Ван Цзи… — Цзянь Хуа-ван окликнул его, когда тот уже собрался уходить. На плечи вана по-прежнему было небрежно наброшено пальто Ван Цзи.
— Ты совсем не изменился. Всё никак не можешь бросить этот прогнивший двор и внутренний дворец, медлишь здесь и упустил добычу ради встречи с шестой наложницей… Так ведь можно и ответный удар получить.
Ван Цзи медленно обернулся, его взгляд был холодным как лёд. Он и без того обладал правильными чертами лица, а с этим ледяным выражением его красота стала ослепительной, приковывающей все взоры. Цзянь Хуа-вану очень понравилось это мимолётное выражение лица. Оно было полно контраста: такое холодное, но прикосновение к нему грозило ожогом.
— Значит, Цзянь Хуа, ты уже изменился…
Цзянь Хуа-ван неосознанно склонил голову набок, задумавшись, — должно быть, он понял, что хотел сказать Ван Цзи.
Двор снова полнился интригами и уловками. Снова потянуло зловонием эпохи Дае. Но Цзянь Хуа смотрел на это сквозь пальцы, а Ван Цзи пребывал в своего рода добровольном изгнании, неведомо где.
— Ради чего ты живёшь теперь? Почему бы тебе, как раньше, не растоптать одним махом все эти ничтожные дрязги перед глазами, не смести этих букашек, чтобы горы белых костей загремели под ногами, и не отправиться куда-то дальше? Сейчас ты здесь, но ничего не делаешь, лишь бродишь по внутреннему дворцу…
Когда-то он был Яо Гунцзы, объятым пламенем тьмы, истребившим весь клан Ван Цзи. В последней битве при окружении Гуйяна он сохранил жизнь Ван Цзи, Лин-вану и другим воинам, вышедшим на бой. Однако прежнего вана и знатных чиновников, которые лишь дрожали и молили о пощаде, он вырезал до последнего, взойдя на трон. Его любовь и ненависть были предельно ясны: тех, кто ему не нравился, он убивал без остатка.
Он вымостил свой путь черепами и подчинил себе всё. Никто не знал, что у него на уме, но он определённо шёл к какой-то цели. Если бы сейчас выяснилось, что всё это было лишь ради трона, такая посредственная мысль была бы непростительна. Если бы он действительно стал таким…
Подражая тону Цзянь Хуа, он произнёс:
— Не так ли ты думаешь: «Всё это так раздражает и бесит. Как всё докатилось до такого. Эти министры один за другим прикидываются праведниками, несут выспренную чушь, да ещё и смеют лезть со своими нравоучениями? Сколько бы я ни ошибался, это не их собачье дело. Да, это поистине лишняя забота. Уж лучше я сделаю всё наоборот, чем стану таким же, как вы»?
Ван Цзи выплеснул всё, что было на душе. Услышав этот тон, напоминающий речи кровожадного демона, юши пришли в ужас.
Цзянь Хуа очень серьёзно посмотрел на Ван Цзи, словно на единственное сокровище в этом мире. Почувствовав некую странность, он слегка улыбнулся, и его гнев и раздражение бесследно исчезли. Его всегда злило то, как Ван Цзи удавалось прозревать его мысли.
Он кратко ответил:
— Потому что есть ещё кое-что, на что я хочу посмотреть.
— На что посмотреть?
Ван Цзи впервые проявил любопытство, но Цзянь Хуа не собирался ничего объяснять.
— Ван Цзи, твоё нежелание сближаться с детьми — это мудрый подход. С ними трудно. Особенно с этим: покорять людские сердца — его главный талант. Это умение, позволившее ему выжить во внутреннем дворце. Тебе стоит хорошенько закалиться, и если он станет помехой — убей его, — такие слова Цзянь Хуа произнёс в адрес собственного сына.
— Не вздумай утешать кого попало. Даже если ты отдашь человеку всё, что у тебя есть, он лишь продолжит с улыбкой выпрашивать у тебя что-то ещё. Чтобы заполнить свою внутреннюю пустоту, он пойдёт на всё, но сам тебе ничего не даст. Впрочем, если не дашь ты, даст кто-то другой. Если бы ты согласился отдать всё без остатка — это другое дело, но ты на это не способен.
— Это…
Зачем Цзянь Хуа говорит всё это, даже Ван Цзи понимал с трудом.
— Ты говоришь это ради ребёнка? Или ради меня?
Впервые Цзянь Хуа-ван промолчал. Его загнали в тупик — впервые и, возможно, в последний раз. Он развернулся, собираясь уйти, и увидел ворона, сидевшего на дереве. Он долго пристально смотрел на птицу, а затем внезапно усмехнулся:
— Да. Когда придёт время ответить, я приду и скажу тебе…
Маленькое тельце в руках Ван Цзи всё ещё мелко дрожало.
С этого момента место было оцеплено, и вход туда, за исключением сотрудников Юйшитая, был строго запрещён.
Однако слухи о необычной смерти шестой наложницы быстро разлетелись по двору. Чтобы положить им конец, Ван Цзи решил официально объявить, что она умерла от болезни. Хотя во флаконе с косметикой обнаружили сильный яд, так и не удалось выяснить, кто и как доставил его шестой наложнице. Имелось несколько подозреваемых, но весомых доказательств не нашлось. К тому же…
Тот, кто на самом деле убил её, мог и не быть тем, кто расставил эти сети.
Оберег, который шестая наложница сжимала в руках, лежал на столе вместе с остальными личными вещами. Он был сшит из детской одежды; узор из рассыпанных маленьких красных хризантем выглядел очень мило, но теперь он почернел от ила из пруда. Этот оберег, которым шестая наложница так дорожила, она должна была оставить шестому гунцзы. Но…
Ван Цзи вспомнил робкий взгляд своего гунцзы. Тот сжимал в руках ленту цвета глицинии; когда Ван Цзи укладывал его спать, то обнаружил, что её уже нет — должно быть, выронил где-то по пути. Ван Цзи почему-то казалось, что это было сделано намеренно. Гунцзы словно боялся этой ленты, а потому нарочно разжал пальцы и притворился, будто потерял её.
В конце концов Ван Цзи приказал положить испачканный оберег в гроб шестой наложницы, чтобы его похоронили вместе с ней.
Уладив большинство дел, он отправился в спальню сяогунцзы, чтобы проверить его состояние. После того случая у гунцзы начался сильный жар, он беспрестанно бредил во сне, а в редкие мгновения, когда сознание прояснялось, оно оставалось затуманенным, и сам он пребывал в крайнем смятении. Ван Цзи опасался, что гунцзы может сболтнуть во сне что-то лишнее, поэтому отослал всех нюйгуань и поручил присмотр своим доверенным людям.
Ван Цзи вошёл в комнату, и в глазах его невольно прояснилось. Перед ним стоял человек с длинными вьющимися волосами; верхнюю половину его лица скрывала лисья маска, из-под которой поблёскивали карие глаза.
— Янь Шу? Почему ты здесь? Сейчас время дежурства Баку и Хуан И…
— Я подкинул им дельце и спровадил~ хе-хе~ Я ведь лисёнок, а я мастерски умею утешать людей~
— Скорее уж переложил на них свои обязанности… Разве ты не видишь, как он напуган? Весь в слезах и так и дрожит.
Гунцзы метался и рыдал, содрогаясь всем телом, будто боялся, что лис-оборотень его вот-вот сожрёт.
— Да нет, странно… Неужели моё очарование поблёкло с годами?.. Или всё же…
— Что ты несёшь? Эта маска сделана настолько искусно, что мне самому не по себе. Сними её. Если встретить тебя в такой на ночной дороге, точно за лиса-оборотня примешь.
Янь Шу с давних пор любил носить эту маску, и его внезапное появление из темноты всегда нагоняло ужас. Янь Шу снял её, открыв миловидное лицо молодого человека. При их первой встрече он был ещё ребёнком, а теперь выглядел как юноша двадцати с небольшим лет — в такие моменты особенно остро чувствуешь, как летит время. Несколько лет назад Ван Цзи даже немного расстроился, когда Янь Шу перерос его. Как ни крути, а самому ему уже перевалило за тридцать.
— Я помню. Ван Цзи-дажэнь тогда посмотрел на меня, когда я вот так выскочил, и протянул рисовый колобок со словами: «На, съешь это. Когда живот будет полон, не озорничай и послушно возвращайся домой, маленький лисёнок».
— Вот как… было дело? Хм… Малыш всё ещё всхлипывает. Если бы Фэй Янь или господин Юй Шунь были рядом, можно было бы попросить их успокоить его…
— Оставим Фэй Янь, но почему вы хотите поручить его заботам господина Юй Шуня?
— Из вас троих он больше всех похож на человека, умеющего обращаться с детьми. У Хуан И вечно взгляд дохлой рыбы, того и гляди его за ожившую статую примут. Даже если ребёнок заплачет, он, скорее всего…
— А, они наверняка будут просто хлопать глазами, глядя друг на друга, а он будет думать: «Раз плачешь — плачь, пока не перестанешь, а я потерплю-потерплю-потерплю», ха-ха-ха.
— А если это будешь ты, Янь Шу, то наверняка скажешь: «Будешь реветь — убью, а ну живо улыбайся». Так что от тебя никакого толку. А вот господин Юй Шунь с улыбкой решил бы: «Раз плачешь, нужно попытаться тебя унять, я справлюсь».
— О, ну да, а если это будет Ван Цзи-дажэнь, он пустит в ход любые средства, чтобы прекратить плач.
Улыбаясь, он вполне мог использовать какие-нибудь странные снадобья, так что сяогунцзы, возможно, до конца жизни больше не смог бы улыбнуться.
— Ой? Почему это плач прекратился, Ван Цзи-дажэнь?
— О? И правда.
Его потянули за рукав. Ван Цзи опустил взгляд: сяогунцзы вцепился в его одежду, а его глаза были полны слёз. Янь Шу недовольно высунул язык и отмахнулся от маленькой ручки гунцзы, словно прогоняя муху. Хотя это было бессердечно, Ван Цзи, получив возможность отстраниться, не стал его ругать.
Слёзы покатились из глаз сяогунцзы градом, он не отрываясь смотрел на Ван Цзи. Янь Шу сложил руки на груди и, дуясь в своей лисьей маске, пробормотал:
— Эх, Ван Цзи-дажэнь, вы, должно быть, уже заметили, но я нарушил ваш приказ и тогда тоже был там…
— Ты в своём репертуаре, никогда не слушаешь распоряжений начальства… Ну да ладно.
В такие мгновения у Янь Шу всегда было странное, немного сердитое выражение лица. Иногда Ван Цзи казалось, что Янь Шу нарушает его приказы лишь для того, чтобы добиться от него какой-то реакции.
— Кстати, я вспомнил: то, что говорил король Цзянь Хуа, сбывается одно за другим, и это просто бесит. Наверное, Ван Цзи-дажэнь понял едва ли половину, и в будущем всё станет ещё более странным!
— Я совершенно не понимаю, из-за чего ты сейчас злишься.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
