Перед ним был Цзянь Хуа, на лице которого не было ни румянца. Ван Цзи одновременно раскаивался и чувствовал гнев, поднимающийся из самых глубин души. Его лицо исказилось, он с силой сжал пальцы и впервые в жизни назвал Цзянь Хуа по имени:
— Цзянь Хуа, почему ты не убил меня, почему позволял мне жить до сих пор?!
Цзянь Хуа лишь вздохнул и открыл глаза; он выглядел смертельно утомлённым.
От пальцев Ван Цзи не донеслось ни звука. Казалось, щеки коснулось лишь лёгкое пёрышко.
На губах Цзянь Хуа на мгновение заиграла улыбка. Тогда Ван Цзи медленно опустил руки. Ветер задул все свечи в комнате, и в мгновение ока стало так темно, что не было видно даже собственной ладони.
Лишь после этого Ван Цзи осознал, что он только что совершил.
За окном послышался шум крыльев большой птицы, и Ван Цзи поднял голову.
В темноте Ван Цзи молча, понемногу поправил смятые одежды Цзянь Хуа. Краем глаза он видел застывшую там тёмную фигуру.
Закончив, Ван Цзи взглянул на тень и вышел прочь.
Скоро должен был настать рассвет. Ван Цзи одиноко брёл под порывами ледяного ветра. Пройдя какое-то расстояние, он внезапно замер, тихо остановившись в углу.
Он взглянул на небо: звёзды на стыке осени и зимы были рассыпаны по небосводу редкими крупицами. Осень подходила к концу, и небо скоро должно было посветлеть. Созвездие, символизировавшее Ван Цзи, претерпевало бурные перемены. Из сокровищницы Ван Цзи с грохотом выпало нечто очень важное.
Но на этот раз терять было уже нечего. Ведь он сам всё разрушил своими руками.
Он услышал голос в глубине своего сердца: бежать больше некуда. Однако душа всё равно была полна чувства утраты. Ван Цзи беззвучно плакал. Половина его самого исчезла. Тёмная сокровищница Ван Цзи. В этой сокровищнице был спрятан клад, о котором никто не знал. Сколько бы раз он ни проигрывал, что бы ни терял, кто бы ни уходил раньше него в тот призрачный мир — пока эта сокровищница поддерживала его, он мог продолжать идти вперёд.
Ван Цзи уничтожил жизнь Цзянь Хуа вместе со своим древнейшим сокровищем — и как теперь быть? В жизни каждого человека наверняка есть правильные поступки и ошибочные решения.
Поэтому нельзя жалеть. Вероятно, и в этом случае тоже. Но перед Ван Цзи больше не было пути. Человека, за которым он следовал, больше не существовало в этом мире. Ведь он сам, своими руками, убил его.
То была тёмная и ветреная ночь. Отныне он всегда будет жить в этой тьме перед рассветом.
Ван Цзи увидел Янь Шу. Утерев слёзы, он направился к нему.
Даже так, Ван Цзи всё равно должен был идти вперёд, сколько бы раз это ни требовалось. Он всегда так поступал. Впереди лежал мир, где не было Цзянь Хуа.
Цзянь Хуа устал и больше не мог идти.
— Ради чего стоит жить?
Ван Цзи словно снова услышал голос Цзянь Хуа.
Ван Цзи миновав владения семьи Шань, вошёл в сумрачный лес. Здесь была узкая тропа, которую могли увидеть лишь счастливцы. Ван Цзи с Мо-е за спиной медленно ехал верхом по этой извилистой, узкой, словно овечья тропа, дорожке.
Впереди, в темноте, снова возникла лисья маска. Эта лиса, закрывавшая маской верхнюю половину лица, пробуждала в сердце глубокую тоску. Ван Цзи направился к ней.
— Ван Цзи-дажэнь!
Лиса всегда ждала, чтобы встретить Ван Цзи… Да, так же было и в ту другую холодную ночь.
Неспешно конь приблизился к лисе… Но тут Ван Цзи выпал из седла.
Ван Цзи, который за десятки лет ни разу не падал с лошади, просто рухнул вниз.
Лиса протянула руки, подхватывая состарившееся и ослабевшее тело Ван Цзи.
— Ох… как же я устал, — пробормотал Ван Цзи. Хотя он всегда был так утомлён, он впервые произнёс это вслух. Но он больше не мог. Если бы никто не пришёл встретить его, он не смог бы сделать и шагу.
Руки Янь Шу, обнимавшие Ван Цзи, были в алой крови. То была кровь не Янь Шу, а самого Ван Цзи.
— И всё потому, что вы вечно действуете безрассудно, — сказал Янь Шу. От того, что Янь Шу говорил так серьёзно, Ван Цзи стало не по себе. Сквозь прорези лисьей маски Ван Цзи увидел его суровое лицо — искажённое, полное человеческих чувств.
— Не кажется ли вам, что вы поступаете слишком жестоко, Ван Цзи-дажэнь? Я все эти месяцы только и делал, что ухаживал за вами, искал врачей и снадобья, даже перестал являться во дворец. Вы же нарочно улизнули потихоньку? Я нигде не мог вас найти и чуть не выплакал все глаза.
— Тебе и не стоит ходить в управление, всё равно ты там только зло творишь, так что и без того хорошо.
— Совсем не хорошо!
На самом деле Янь Шу говорил об очень серьёзных вещах. Мир, принадлежавший им, близился к своему завершению.
Ван Цзи слабо улыбнулся.
Да, их миру приходил конец. Конец жизни Ван Цзи был уже близок.
…Ван Цзи вдруг вспомнил о Лин-ване.
Тот когда-то говорил, что непременно должен умереть под цветами, став изысканным призраком, и, пренебрегши увещеваниями Ван Цзи и лекарей, сбежал в одиночестве.
Стоял цветущий март, сакура распустилась лишь наполовину, и под порывами ветра лепестки кружились в воздухе. Лин-ван рассмеялся, услышав слова Ван Цзи: «Терпеть не могу сакуру». Он сказал: «А я больше всего на свете люблю сакуру. Какой бы жестокой ни была реальность, под её сенью кажется, что можно увидеть хоть крупицу прекрасного».
— Было бы славно навсегда остаться рядом с тобой, Ван Цзи. — Эти глупые слова прозвучали у него в ушах. Ван Цзи улыбнулся, вспомнив, как они когда-то дали клятву никогда не встречаться до самой смерти.
Лин-ван и в самом деле умер под сенью сакуры. Тот самый ветер, что обрывал лепестки цветов, унёс и нечто важное из сокровищницы Ван Цзи.
В сокровищнице Ван Цзи ничего не осталось… Наконец, и для Ван Цзи настал этот миг. Что бы он ни терял прежде, в конце концов, осталась лишь эта бренная оболочка.
С тех пор как Цзянь Хуа покинул этот мир, прошло действительно много времени.
В тот момент время для Ван Цзи замерло… Но сегодня стрелки его жизни снова двинулись вперёд, наверстывая всё то, что не было пройдено раньше.
Стал бы Цзянь Хуа смеяться над ним? Ведь он отказался от того, что было буквально в руках, от того, что можно было заполучить, лишь протянув ладонь.
Но таков был Ван Цзи. У него оставалось одно незавершённое дело, и эта страсть неустанно гнала его вперёд.
В конце концов Ван Цзи сдался. И это принесло ему радость.
— Навечно?
Эти слова прозвучали совсем рядом. Ван Цзи осознал, что эта страна больше в нём не нуждается… Он знал это с того самого дня.
Ван Цзи больше не мог продолжать этот путь.
— Ван Цзи-дажэнь, вы не можете сейчас умереть, — проговорил Янь Шу, словно вознося молитву.
Затем он усадил Ван Цзи на коня, намереваясь куда-то отправиться.
— Вам нельзя умирать. Ван Цзи-дажэнь, разве вы не любите снег больше всего на свете? Мы вместе отправимся к господину Юй Шунь…
Снег повалил густыми хлопьями. Когда он стихнет, обязательно случится что-то хорошее. Ван Цзи слышал, как Янь Шу громко выкрикивает его имя. Этот голос не был ему неприятен.
Внезапно он снова услышал шум крыльев большой птицы… Что же это была за птица?
«Нужно немного отдохнуть в хижине», — подумал Ван Цзи и тихо закрыл глаза.
Ван, подобно сломанной кукле, в оцепенении бродил по сумрачным залам дворца.
При дворе со вчерашнего дня царило смятение.
Сколько бы вестей ни приходило с передовой, не было ни слова о Сю Ли или Ван Цзи. Неужели Ван Цзи поднял мятеж? Но с чего бы ему собирать всякий сброд в горах — что за нелепость? Когда столичные чиновники доложили об этом Вану, тот пришёл в ярость. Какая чушь.
И тогда Ван повелел: отныне любой, кто посмеет распускать слухи о Ван Цзи, будет брошен в темницу, и никто не избежит кары. Чиновники замерли, боясь вздохнуть. Они никогда ещё не видели Вана в таком гневе.
Помня, что когда-то в детстве он жил там, Ван и теперь особо наказывал слугам убирать тот загородный дворец, заботясь о нём так же, как и о самом Ван Цзи.
Где-то послышались чудесные звуки циня, чистые, словно лазурь. То был цинь, оставленный Цанъяо-цзи. Услышав эти звуки, Ван словно погрузился в сон наяву.
В то время пятилетний ван слышал доносившиеся из коридоров и сада шаги — то были шаги самой смерти.
Однако, идя на звуки музыки, он увидел яркий свет свечей. В шестигранной беседке сидел мужчина и играл на цине. На нём было прекрасное лиловое «пурпурное одеяние», а за спиной висел меч Мосе.
В последний раз они виделись восемь лет назад.
— Ван Цзи! — сорвалось с губ короля.
В мерцающем свете огней король увидел холодное и прекрасное лицо человека лет тридцати, чей облик, однако, казался пятидесяти- или шестидесятилетним.
— Мы и вправду давно не виделись… — Эту же фразу король слышал и той ночью, двадцать пять лет назад.
— Давно не виделись, Лю Хуэй-гунцзы.
Король видел Ван Цзи, стоявшего изящно и прямо. На его лице застыло то же выражение, что и при их прошлой встрече. Оно всегда было таким. Выражение, пробуждающее невыразимую тоску по прошлому. Король наконец понял, почему встретил Ван Цзи именно в этот миг.
Этот король гнался за ним. Точно так же, как он сам когда-то гнался за Цзянь Хуа.
Десять лет назад… сколько бы раз он ни падал, он неизменно поднимался вновь.
Если бы тогда этот юный король привёл с собой войско… то он и сам смог бы умереть спокойно.
Численность войск столицы составляла пятьсот тысяч. Сил провинции Хун — пятьдесят тысяч.
Что бы случилось, если бы Цзянь Хуа окружил Учэнъюань, не оставив ему ни единого шанса на побег?
Но когда они были в столице, Ван Цзи и Цзянь Хуа вели себя совершенно иначе. Те же пятьдесят тысяч воинов, тот же Учэнъюань. Однако… этот король пришёл лишь с одним спутником. Возможно, именно тогда Ван Цзи и потерпел поражение.
Не имело значения, привёл бы король пятьдесят человек или сотню. Стоило ему вступить в бой с Ван Цзи, и поражение было бы неизбежно, а Ван Цзи с лёгкостью одержал бы победу и взошёл на трон.
Вероятно, именно поэтому Цзянь Хуа готов был пожертвовать жизнью, лишь бы оградить дитя от проклятия.
Но этот король не был Цзянь Хуа. Он был совсем другим.
Если бы Ван Цзи заметил это раньше, он не стал бы спешиваться для поединка. Ван Цзи, неотступно следовавший за Цзянь Хуа, именно в тот миг замер.
Тот, кто тогда сломал синий меч, был не король, а тень Цзянь Хуа и он сам. И до самого конца… — Ван Цзи.
Король внезапно поднял голову, словно пытаясь ухватиться за Ван Цзи. Тот посмотрел вниз, видя скорбь на лице короля. Однако Ван Цзи не дано было обмануться этим печальным видом. Этот гунцзы всегда действовал, лишь подстраиваясь под чужое настроение, и так продолжалось до сих пор. Но Ван Цзи видел его насквозь.
Он навсегда остался тем маленьким гунцзы, что втайне плакал в одиночестве в углу коридора, а выплакав все слёзы, сворачивался клубком и засыпал. Он лишь прятал одиночество глубоко в сердце. И хотя он совершал ошибку за ошибкой, он всё равно упорно продолжал искать верный путь.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
