— Ты, должно быть, слышала об этом от Ли Ин-гуньцзы. Это… тоже пора прекратить. — Вторая фраза даже для него самого прозвучала как оправдание. Слабый упрёк, пусть он и мог быть адресован Ли Ин-гуньцзы, ничуть не защищал его самого. Об этом было сказано уже давно.
— Мм, — снова ответила она. На этот раз её ответом стал взгляд глубоких глаз. Она всё понимала: и эти слова, похожие на оправдания, и его уклончивую, малодушную манеру говорить. А он лишь одиноко шептал про себя, и в его глазах, должно быть, застыла тёмная печаль.
— Я не хочу тебя терять. Если только ты будешь в порядке, мне больше ничего не нужно. — По сравнению с тем нежным признанием, которое её отец когда-то сказал своей жене, эти слова внешне казались такими же хрупкими, как яичная скорлупа, но смысл в них был совершенно иным.
— Спасибо, — ответила она с улыбкой. Это была нежная улыбка человека, который всё понял. Но в его глазах, ничего не смыслящих, она отразилась ещё более загадочной и непостижимой.
Конечно, она всё понимала. Она знала всё, что он хотел сказать, и всё, о чём он молил в те моменты, когда притворялся, будто ничего не замечает.
Она сжала его ладонь, заглянула в полные печали очи и, улыбнувшись, произнесла:
— Я рожу, Лю Хуэй. …Всё хорошо. Я не умру. — Смысла этих слов он понять не мог.
Поэтому она повторила снова:
— Всё хорошо, я не умру, правда.
Она уже и сама не помнила, сколько раз произнесла эту фразу.
Плюх — в ночном пруду раздался звук, будто что-то упало в воду. Забывшийся в своих мыслях король вздрогнул. В этот момент рядом с ним раздался щелчок, сопровождаемый треском, будто лопнул уголёк. Срезанная ножницами роза соскользнула и упала на траву.
Со стороны пруда донёсся слабый плеск — должно быть, рыба выпрыгнула из воды. Король поднял с травы бледно-красную розу и переложил её в левую руку. Присмотревшись, он сосчитал: в букете было уже почти десять цветов. Опасаясь, что если срежет слишком много, то ничего не останется на завтра, король остановился.
Внезапно он посмотрел на свои руки, сжимавшие букет. С тех пор как она вышла за него замуж, у неё вошло в привычку каждый день крепко держать короля за руки. Для этого не было особой причины, просто в какой-то момент она, точно кошка, прижималась к нему, сама брала его за руку и сжимала кончики пальцев. Теперь ему казалось, что его руки срослись с её ладонями.
— Я рожу, Лю Хуэй. …Всё хорошо. Я не умру. — Так было и тогда.
Король не вернулся к своей Сю Ли-фужэнь, а бесцельно бродил по скорбному Хоугуну. В такие мгновения ему казалось, будто он слышит её пение. Зная, что на сердце у него тяжело, Сю Ли-фужэнь больше не бралась за эрху, а начинала тихо, почти шёпотом, напевать. Чаще всего это были нежные колыбельные. Были и другие песни, которые она знала, и так продолжалось каждый день.
Король внезапно обернулся и посмотрел на окутанный призрачным сумраком дворец напротив. Садовник, получивший однажды выговор за плохо подрезанный куст, теперь каждую ночь совершал обход, и это место всегда посещал последним. Но на самом деле именно в этом увядающем, заброшенном дворце сейчас, в сезон роз, расцветали самые прекрасные цветы.
Это был Шестой дворец — место, где он жил в детстве вместе с матерью, Шестой наложницей, которую за красоту сравнивали с розой.
Здесь не было постоянных служанок или чиновников, а из-за того, что Сю Ли-фужэнь была нездорова, в коридорах горел лишь самый тусклый свет. От этого ночью дворец казался ещё более мрачным, словно в нём обитали призраки.
Поначалу у короля не было цели, он просто шёл, повинуясь наитию. Блуждая в тишине опустевшего Шестого дворца глубокой ночью, он чувствовал, будто в тёмном углу сада слышится детский плач. Казалось, стоит раздвинуть траву, и он встретит там себя прежнего, захлёбывающегося рыданиями.
Подойдя к пруду, в котором умерла его мать, король присел на ступени, ведущие к галерее.
Медленно и неспешно текла ночь. Он и не заметил, как пролетело время.
На душе было так, словно во всём мире он остался совершенно один.
Послышались шаги — топ, топ. Медленные, но лишённые всяких сомнений.
Человек шёл так неторопливо, что у короля было достаточно времени, чтобы скрыться в тени. Он колебался, но почему-то почувствовал сильную усталость. Тело стало тяжёлым, он не мог заставить себя подняться. Он хотел остаться один, но в то же время уже и сам не понимал, действительно ли желает этого. Шаги наконец затихли за углом галереи, и путник обнаружил короля. Затем он подошёл к сидящему на ступенях Лю Хуэю и молча остановился.
Цзинь Лань заметил, что король глубоко вдыхает. Его дыхание наконец стало ровным; лишь теперь он понял, что всё то время, пока сидел здесь один, невольно задерживал воздух. Словно дурак.
— …Цзинь Лань, кажется, ты всегда знаешь, где я нахожусь, даже не глядя…
— Да. Где бы вы ни были, я всегда найду вас. Так было всегда. — В глазах короля что-то дрогнуло. Шестой дворец, этот сад, какой-то уголок чертога и он сам, одиноко плачущий.
Детский плач. Тем, кто находил его и брал на руки, всегда был старший брат.
Он хотел улыбнуться, но не смог. В груди словно что-то застряло, он сделал несколько коротких вдохов. Он хотел что-то сказать, но в смятении не знал что. В конце концов из него вырвались слова о самом незначительном. В детстве он не замечал этой скромной красоты.
— …Цзинь Лань, только теперь я это понял, а ведь раньше совсем не замечал.
— …О чём вы, государь?
— О том, что в это время года над прудом и в траве летает так много светлячков.
Цзинь Лань тут же повернулся к пруду. Его глаза сузились. Летняя полночь, тёплый ночной ветер.
Бесчисленные крохотные светлячки безмолвно танцевали над прудом и в зарослях травы, мерцая повсюду. Они то загорались, то угасали, то снова озаряли тьму — эти светящиеся точки кружились в беспорядочном танце, освещая глубины ночи, словно вздохи земных звёзд.
— Оказывается, это был такой прекрасный дворец… здесь. Я никогда… не смотрел на него как следует, поэтому и не замечал.
Всё это время и король, и Цзинь Лань были слишком заняты насущными делами. Этот дворец, ночное одиночество были для них лишь местом, связанным с воспоминаниями об ужасной женщине и братьях — воспоминаниями, к которым не хотелось возвращаться.
— …Как красиво. Если бы я привёл сюда Сю Ли, она была бы очень рада… — вполголоса пробормотал он, а Цзинь Лань тем временем спокойно созерцал профиль короля.
На коленях Лю Хуэя лежал букет роз. Он помнил, как очень давно, в тот короткий срок, когда Сю Ли-фужэнь была лишь одной из наложниц, король впервые пришёл в её покои с букетом светло-красных роз. Теперь в её комнате каждый день прибавлялось новых цветов. Со дня свадьбы поток разноцветных живых цветов не прекращался. Теперь служанкам Сю Ли-фужэнь даже не нужно было ходить в сад по утрам.
Каждый день король сам срезал цветы и приносил их Сю Ли-фужэнь, чтобы выразить свои чувства.
Цзинь Лань видел, как она принимает их: бережно, словно это была половина его сердца, она брала букет обеими руками, подносила к лицу и улыбалась.
— …Вы думаете о матери? Нет… о Шестой наложнице, государь? — Эти мягкие слова заставили короля вздрогнуть.
Словно звёзды, упавшие на землю, светлячки лениво плыли в воздухе. Воцарилось долгое, бесконечное молчание.
Он не собирался никому об этом рассказывать, но и Цзинь Лань, должно быть, втайне очень страдал.
Вместе со вздохом он тихо пробормотал себе под нос — должно быть, это мысли, что долго крутились в голове, невольно сорвались с губ.
— …Теперь я, кажется, наконец-то начал немного понимать чувства муцинь.
Волосы Цзинь Лань развевались на ветру. Наложница, родившая младшего брата и потерявшая из-за этого своего любимого ван-е.
— …Мне кажется, муцинь действительно любила фуцинь… Наверное, любила по-своему.
Цзинь Лань, как и ожидалось, промолчал, не подтверждая и не отрицая эти слова. На самом деле то, что было сделано Лю Хуэй, простить не так-то просто. Вот только сейчас Цзинь Лань был не вправе что-либо говорить.
Люди один за другим приходили уговаривать фужэнь отказаться от мысли о рождении ребёнка, и Цзинь Лань был среди них.
Фужэнь лишь улыбалась и благодарила их. А потом затихала и просто качала головой. С кем бы ни говорила — всегда одно и то же. Всегда так.
— Я… возможно, стану таким же, как муцинь. Я подумал об этом, когда увидел ребёнка Юй Шунь и Чай Линь.
Цзинь Лань внезапно вспомнил. Король, если не считать того раза, когда в самом начале принимал в павильоне Сянцзиндянь Юй Шунь с его женой Чай Линь и их первенцем, больше никогда не ходил смотреть на дитя. По крайней мере, ни с кем вместе.
— Я ходил смотреть один, много раз. Если бы этот ребёнок был моим?.. Стоило мне пристально взглянуть на него, как он начинал плакать, но я не мог взять его на руки, ни разу.
Позади него вытянулась длинная чёрная тень. В его жилах текла кровь этой муцинь, и с годами король всё отчётливее осознавал этот факт. Пока Юй Шунь был в темнице, Лю Хуэй всё стоял и смотрел на ребёнка. Он почувствовал облегчение, когда взял Ли Ин под опеку. Но когда он узнал, что у фужэнь есть тайна на сердце, на его душу словно опустилась тёмная вуаль.
— Цзинь Лань, я… я не смогу быть таким, как Шао Кэ. Когда муцинь умерла, когда сюнчжана казнили — я даже не смог заплакать. Таким я был ребёнком, всегда каким-то неправильным. И сейчас, боюсь, мало что изменилось.
Из охапки роз в своих руках он вытянул один цветок. Говорили, что его муцинь была прекрасна, словно роза.
— Я хотел, чтобы меня любили. Менял себя, чтобы подстроиться под других, старался им понравиться. Думал, достаточно исполнять чужие желания, какими бы они ни были… Только это я и умел. До сих пор не знаю, правильно ли поступал.
Даже если удавалось войти в чьё-то сердце, и тот, кто любит, и тот, кого любят, на самом деле всё равно пребывали в неведении.
Его муцинь, желавшая любви фуцинь, но так и не сумевшая её получить, вероятно, тоже не знала, как ей следует поступить.
…Он и сам был таким же.
— Лю Хуэй, пожалуйста, протяни руку.
В тот день Сю Ли-гунян произнесла эти слова с улыбкой. Он в замешательстве склонил голову, но протянул руку, и Сю Ли крепко её сжала.
— Можно мне стать твоей невестой? Предложение десятилетней давности ведь ещё в силе?
Он не понимал, как нужно беречь любимых. Поэтому, хоть она и не просила, он всё равно срезал цветы, чтобы подарить ей.
Став фужэнь, она могла просто сказать, чего хочет. И это была правда.
Чем же это отличалось от слов его муцинь, которая проклинала его, говоря: «Лучше бы тебя не было»?
— Я рожу, Лю Хуэй. …Всё в порядке. Я не умру.
Король всё ещё не понимал. Ни смысла этих слов, ни собственных чувств. …Если бы только он мог понять.
В детстве он совсем не замечал этих светлячков, лишь плакал в одиночестве. Он надеялся, что кто-нибудь придёт за ним, кто-то добрый, кто-то из семьи. Но нынешний король боялся даже встретить самого себя из того времени. У него не было уверенности, что он сможет принять того себя с добротой. Перед таким собственным сердцем даже он пасовал, словно видя в зеркале своё мрачное отражение.
— Если бы сейчас в этом саду раздался детский плач, я бы наверняка не смог, подобно сюнчжану, отыскать его и нежно взять на руки.
Цзинь Лань едва заметно усмехнулся, и король сердито уставился на него.
Посмотрев на светлячков, Цзинь Лань произнёс слова, которые прежде никогда не решался сказать.
— …Лю Хуэй, я пошёл искать тебя только потому, что это был ты. Других братьев я не любил. Плакали они или кричали — я бы не только не пошёл их искать, но и крупицы тепла им бы не подарил.
Лю Хуэй — это прямое обращение по имени и такая искренность заставили короля широко раскрыть глаза. Это случилось впервые.
— Защищать тебя для меня — всё равно что защищать то, что мне дорого. Пусть это и звучит эгоистично, но я и сейчас так считаю.
Лю Хуэй с изумлением посмотрел на Цзинь Лань.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
