Ветер за окном завывал, не умолкая, и Лю Хуэй, писавший что-то в своей спальне, отложил кисть. В такую осеннюю ночь доносившийся до его слуха свист ветра заставлял его думать, будто он слышит звуки циня Ван Цзи.
«Сегодня вечером наконец-то снова можно будет побродить по императорскому городу». С этой мыслью Лю Хуэй бросил лежавшие на столе официальные бумаги в стоявшую рядом корзину и приготовился отправиться в путь.
Однако как раз в тот момент, когда он собирался выйти за дверь, «Врач» незаметно и бесшумно вошёл внутрь.
Врач положил руку на живот Лю Хуэя для пальпации и спустя мгновение убрал её.
— Каково состояние короля? — спросил цзайсян Ли Цзянью. Стоя позади Лю Хуэя, он наступил точно на его тень, словно управляя его душой.
Ду Инъюэ с тех пор, как в тринадцать лет стал чжуанъюанем, всегда брал пример со своего учителя Цюань Юя, стремясь стать таким же выдающимся чиновником на местах. Однако в ходе нынешних осенних перестановок в кадровом составе он был отозван в столицу. Цзайсян Ли Цзянью столь поспешно вернул Ду Инъюэ в центр, что постепенно поползли слухи, будто Ли Цзянью желает назначить его кандидатом на пост следующего цзайсяна. Но никто не знал, что этой ночью Ли Цзянью и Ду Инъюэ посетили покои короля.
В спальне безмолвно струился лишь лунный свет. Ду Инъюэ давал указания Цзян Ю, а тот внимательно прислушивался. Лю Хуэй же с безучастным видом приводил в порядок свою одежду.
Цзян Ю молча протянул Лю Хуэю чашу с исходящим паром лечебным отваром. Именно потому, что эту чашу Цзян Ю подал ему собственноручно, а Ду Инъюэ и его жена настаивали, чтобы он выпил её, Лю Хуэй не смог произнести: «Выпью попозже».
Кроме присутствующих, никто не знал, где хранятся лекарства короля. Даже Ли Ин-гунцзы. Проглотив обжигающий отвар, Лю Хуэй заговорил о своей единственной дочери.
— Ду Инъюэ, какие бы сплетни ни ходили среди подданных, прошу, не откладывай лечение Чжунхуа. Её болезнь не из простых, и хоть я не говорю об этом вслух, на сердце у меня очень тревожно.
— Да-да, мы с женой постоянно следим за состоянием принцессы Чжунхуа. — Он заметил, как помрачнело лицо короля. Свою единственную дочь король ценил превыше всего.
— С давних пор я время от времени докладывал вам, что состояние принцессы не внушает серьёзных опасений. Но если она не будет беречь себя, тот самый день неизбежно настанет. — Сказав это, Ду Инъюэ удалился.
Теперь в спальне остались только Лю Хуэй и Цзян Ю.
Цзян Ю помог Лю Хуэю одеться, а затем принялся разгребать тлеющие угли в жаровне. Лю Хуэй поначалу рассеянно размышлял о государственных предложениях, которыми занимался сегодня, но незаметно для самого себя засмотрелся на Цзян Ю, и мысли о делах совершенно вылетели у него из головы.
Они вдвоём стояли у окна, созерцая осенний пейзаж, залитый лунным светом. Лю Хуэй подумал: если бы только они могли вечно вот так вместе смотреть на вид за окном, это было бы прекрасно.
Цзян Ю внезапно спросил:
— Как принцесса Чжунхуа?..
Лю Хуэй отвернулся, чтобы Цзян Ю не видел его лица, и, скрестив руки на груди, произнёс:
— Я хотел сказать… по поводу шестнадцатилетия Чжунхуа в следующем году…
День, когда родилась Чжунхуа, выдался невыносимо холодным, и повсюду кружился густой снег.
Укрытый серебром сад напоминал место погребения, но Лю Хуэй, как и всегда, пришёл сюда срезать цветы. Вскоре в его руках оказался букет из красных и белых камелий.
(В Японии камелию называют «цубаки», и это слово также несёт в себе оттенок смерти).
Дочь назвали Чжунхуа. Лю Хуэй выбрал это имя, потому что её кожа была белой, словно лепестки белой камелии, губы — алыми, словно красная камелия, а волосы — чёрными, как перья ворона на ветвях камелии. Она была наделена такой красотой, способной губить города и государства, что даже у обезьяны при виде её рассудок помутился бы от восхищения.
Однако в ту зиму, ещё до наступления обещанной весны, пока в воздухе всё ещё кружились снежинки, Сю Ли покинула этот мир.
В медленно текущем времени одно за другим проявлялись зловещие предзнаменования. Наконец, настал день, когда в целом годе их супружеской жизни была поставлена точка.
Лю Хуэй не понимал, можно ли назвать его счастливым. Это тяжкое счастье заставляло его проливать слёзы, в которых смешались радость и мука. Прежде чем взять на руки громко плачущую Чжунхуа, он думал, что даже если будет изнурять себя работой каждый день, это не поможет облегчить или забыть боль в его сердце.
Однако всё оказалось иначе. Что-то начало незаметно меняться.
Со дня похорон Сю Ли, сколько бы ни сменялось придворных дам, никто не мог унять плач Чжунхуа. Она успокаивалась, только когда Лю Хуэй был рядом. Поэтому ему пришлось самому заботиться о дочери: он перенёс её постель в свои покои, в рабочем кабинете одной рукой разбирал официальные бумаги, а другой качал колыбель, и даже на утренние приёмы приходил, держа Чжунхуа на руках.
Из-за того что Лю Хуэй качал колыбель в кабинете, высокопоставленным чиновникам, приходившим с докладами, казалось, что король пренебрегает ими.
В глазах гражданских и военных чинов то, что король держал дочь в кабинете, бросался утешать её, стоило её глазам наполниться слезами, и заставлял ждать министров, пришедших по делам, выглядело из рук вон плохо.
Даже если Лю Хуэю нужно было отправиться в другое ведомство, он брал дочь с собой. Нельзя было сказать, что он любил её настолько, что не мог расстаться ни на миг — скорее, Лю Хуэю не доставало уверенности, что она не зайдётся в плаче до его возвращения. Но даже если чиновники со слезами на глазах умоляли его, он не собирался доверять заботу о дочери кому-то другому.
Когда Лю Хуэй посещал Четыре департамента и Шесть министерств, его всегда принимали с восторгом (было очевидно, что чиновники приветствуют вовсе не его). В то же время на советах в столице чиновники холодно перешёптывались: «Опять он её притащил». Когда обсуждение заходило в тупик, Лю Хуэй опускал голову, смотрел на спящую на его коленях дочь, а затем принимал решение.
Чжунхуа плакала только по необходимости: когда была голодна, когда Лю Хуэй забывал сменить пелёнки или когда во сне не могла перевернуться на другой бок. В остальное время она по большей части тихо спала, ведя себя подобно взрослому человеку. Когда Лю Хуэй не мог сосредоточиться, он брал Чжунхуа на прогулку, чтобы проветрить голову.
Вскоре Чжунхуа перестало хватать места в колыбели, и она начала ползать по всему кабинету. Когда Лю Хуэй задумывался над какой-нибудь сложной задачей и долго не обращал на неё внимания, Чжунхуа подползала к нему и постукивала по ноге, напоминая, чтобы он не забывал о её существовании.
Глубокой ночью Чжунхуа порой внезапно начинала плакать. Тогда Лю Хуэй брал её на руки и бродил по огромному дворцу, напевая колыбельные. С тех пор как Сю Ли не стало, Лю Хуэй совсем не мог спать по ночам, так что гулять вот так с дочерью до рассвета не составляло для него труда. Бывало, когда Чжунхуа засыпала у него на руках, Лю Хуэй в полузабытьи забредал в какую-нибудь пустую комнату в Хоугуне и засыпал там прямо в одежде, прижимая дочь к себе.
А проснувшись утром, он обнаруживал, что укрыт одеялом, а рядом стоят улыбающиеся Цзинь Лань и Цю Ин и говорят:
— Доброе утро, Ван-шан!
Видевшие Чжунхуа важные сановники не могли удержаться от замечания:
— Принцесса Чжунхуа совсем не похожа на Хун Сюули…
Цю Ин же, то ли в шутку, то ли всерьёз, произносил:
— Ох-ох, мисс Сюли и впрямь родила маленькую красавицу. Если бы мне сейчас было двадцать, эх!..
Услышав это, Цзинь Лань приходил в ярость и целый день гонялся за ним по дворцу, желая проучить как следует.
В те времена Чжунхуа ещё не умела говорить. И её старший названый брат Ли Ин-гунцзы, и троица приближённых короля очень переживали, но сам Лю Хуэй, напротив, оставался совершенно спокоен. Хотя Чжунхуа ещё не разговаривала, все они — и придворные дамы, и старые друзья Сю Ли, и её бывшие соратники — рассказывали девочке истории о беззаветной любви её матери. И постепенно Чжунхуа начала открывать рот и произносить первые слова.
Когда Лю Хуэй хотел что-то сделать для дочери или что-то сказать ей, он откладывал кисть и принимался играть на цине (хоть он и знал всего две мелодии, дочь, казалось, это совершенно не смущало). Стоило ей услышать звуки циня, как она, гуляя там, где ей нравилось, тут же замирала и прислушивалась. Лю Хуэю казалось странным, что любимыми местами для прогулок у его дочери были либо дом Сун Тайфу, который ушёл на покой, либо дом её дедушки Шао Кэ, либо ночной дворец Сяньдунгун.
Те времена, когда опытные придворные дамы после того, как Лю Хуэй засыпал, откидывали одеяло и уносили маленькую Чжунхуа спать в другую комнату, постепенно ушли в прошлое. Хотя Лю Хуэй по-прежнему спал плохо, больше не было нужды бродить по ночному дворцу, напевая колыбельные. В освободившееся от забот о Чжунхуа время Лю Хуэй иногда заходил в беседку, где когда-то встретил Ван Цзи, чтобы поиграть на цине, или, взяв за руки Чжунхуа и Цю Ин, отправлялся на ночную прогулку, как в былые дни.
Чжунхуа уже подросла и больше не могла, как раньше, позволять ван-е нести себя на руках на утренний совет. Понимая это, Чжунхуа каждое утро сама бежала к ван-е. Хотя за это её и ругали придворные дамы, Лю Хуэй позволял ей так поступать.
Чжунхуа больше не ползала по кабинету, а начала тихонько сидеть в углу, читая книги и учась.
Изредка Чжунхуа в одиночестве убегала прочь. Если в такие моменты Лю Хуэй пытался вернуть дочь, она устремляла на него свои чёрные блестящие глазки и замирала, так что он оставлял её в покое. Со временем Лю Хуэй начал чувствовать, что дочь справится и без него, и даже если он однажды исчезнет, это не станет проблемой. Она больше не была тем крошечным младенцем, который заливался плачем, стоило ему отойти.
Однако каждый раз, когда Лю Хуэй возвращался в Хоугун, Чжунхуа вела себя очень тихо, словно была чем-то недовольна, и не проявляла к нему прежней теплоты.
Лю Хуэй по-прежнему выражал свою любовь по-своему, неуклюже — каждый день он срезал в саду букет цветов. Он был так же молчалив, как и его дочь, но когда прижимал цветы к груди, ему казалось, что всё, что он хочет сказать, передастся ей через лепестки.
Цветы и дочь были для Лю Хуэя тем, что он держал в руках, но что всё равно казалось утраченным. Он часто думал о том, что когда-нибудь настанет день, когда он покинет этот мир и дочь останется совсем одна. Пройдёт ли этот день сегодня или завтра — в череде будней не было разницы… Размышляя об этом, он невольно хотел повернуть назад, на прежний путь. Дочь не изменила и не должна была менять его мир, но идти по пустынной дороге жизни в одиночку было совсем не то же самое, что идти, держась за маленькую ручку дочери.
Постепенно Лю Хуэй начал замечать у дочери те же «серые зоны», что были и у него — странные черты. Посреди ночи Чжунхуа могла проснуться и смотреть на лунный свет за окном, словно ожидая какого-то гостя. Днём, когда он гулял с ней во внутреннем дворе, Чжунхуа указывала рукой на тысячелетнюю сакуру у дворца Сяньдун. Во время утренних совещаний Чжунхуа пристально смотрела на пустое место слева от Лю Хуэя, будто там кто-то стоял — это было место начальника Шаншу. Лю Хуэй невольно задавался вопросом: неужели Чжунхуа видит даже ушедших в мир иной?
Однако единственной загадкой дочери, которую Лю Хуэй не пытался разгадать, была её внешность. В четыре-пять лет у Чжунхуа уже была белоснежная, подобно жемчугу, кожа и длинные ресницы. Когда она играла в кабинете, один из пришедших к Лю Хуэю высокопоставленных чиновников, завидев её, выпалил, что Чжунхуа ни капли не похожа на Хун Сюули.
Даже Цю Ин с самым серьёзным видом произнёс:
— Ох, мисс Сюли родила дочь неописуемой красоты… Эх, будь мне сейчас снова двадцать с небольшим!
Услышав это, Цзинь Лань пришёл в ярость и целый день гонялся за Цю Ин, прежде чем успокоиться.
С тех пор Чжунхуа стала ещё более неразговорчивой. Ли Ин, её названый старший брат, и трое приближённых короля были очень обеспокоены этим, но Лю Хуэй, казалось, не придавал этому значения.
Хотя Чжунхуа обычно молчала, изредка она всё же открывала рот. Например, в присутствии Ли Ин, четверых приближённых ван-е или придворной дамы, которая когда-то была старой подругой Сю Ли. Эта придворная дама (автор: неясно, была ли это Чжу Цуй или Сян Лин) часто рассказывала Чжунхуа истории о непоколебимой любви её ван-е и ванфэй. В кругу этих людей Чжунхуа говорила чуть больше.
Когда Лю Хуэй хотел что-то сказать Чжунхуа, но не знал, с чего начать, он откладывал кисть и принимался играть на цине. Хотя он мог лишь неумело наигрывать одну-две нехитрые мелодии, Чжунхуа это, похоже, не беспокоило. Затем он вёл её гулять в те места, которые ей нравились.
Ещё одной загадкой Чжунхуа были места, которые она выбирала для прогулок: уединённое жилище Сун Тайфу, дом дедушки Шао Кэ или ночной дворец Сяньдун. После прогулки придворная дама уводила маленькую Чжунхуа в её покои и укрывала одеялом. Хотя Лю Хуэй всё ещё спал чутко, теперь ему не нужно было держать Чжунхуа на руках и всю ночь бродить по огромному королевскому городу, напевая колыбельные.
В это вновь обретённое свободное время, помимо работы, Лю Хуэй иногда играл на цине в беседке или, держа за руки Цю Ин и Чжунхуа, гулял с ними, как в те далёкие ночи.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
