С Новым годом приходят новые надежды. В императорском дворце гремят пышные пиры, а улицы столицы залиты светом фонарей и заполнены ликующим людом.
На оживлённом ночном рынке то и дело мелькали патрульные отряды, но они больше не пугали горожан. Это были стражники, обходившие улицы; при них любой пожар, кража или пьяная драка пресекались немедля.
Завидев приближающихся конных воинов, люди расступались. Двое мужчин, с виду походивших на праздных гуляк, тоже отошли к краю дороги.
— Нелегко им приходится, — вздохнул один из них. — Даже в праздник на службе.
Второй кивнул:
— Такова доля служивых. Чем ближе праздник, тем больше дел. — Он искоса взглянул на спутника. — А вы, Лю-е, не заняты? Может, найдём местечко пригубить по чарочке?
Мужчина, которого назвали Лю-е, расхохотался:
— Наша занятость совсем иного рода. Мы заняты всегда и везде, даже когда пьём вино — всё равно при деле. — Он похлопал товарища по плечу. — Ци-е, сегодня я угощаю. Знаю одну лавку с жареным мясом, притаилась в неприметном закоулке, но готовят там отменно.
Ци-е не стал чиниться, и оба покинули шумный проспект, направившись к пристани, где было куда тише.
Обычно суетливый причал в праздничные дни затих, лишь изредка заходили или отчаливали одинокие грузовые суда. Группа из семи-восьми грузчиков дожидалась работы. По случаю Нового года даже эти бережливые бедняки не удержались, подошли к лотку с жаровней, чтобы съесть по порции мяса и выпить по чарке дешёвого вина.
Ци-е и Лю-е не смутились скудностью обстановки и низким званием окружающих. Заказав две порции мяса и кувшин вина, они уселись, обдуваемые речным бризом, негромко переговариваясь и посмеиваясь.
— Вкус и впрямь недурен, — похвалил Ци-е, наполняя чашу Лю-е, и спросил: — Как у вас с урожаем в последнее время?
Лю-е осушил чашу залпом и, оскалившись, ответил:
— Ни зернышка не собрали.
Ци-е, наливая себе, вздохнул:
— У нас так же. Придётся снова ждать вестей с запада, может, там подвернётся стоящий путь.
«Видно, торговцы? Или крестьяне?» — гадали сидевшие неподалёку грузчики, до которых долетали обрывки фраз. Они присмотрелись к ним: одеты просто, лица заурядные — потеряются в толпе и не узнаешь.
— Братцы, не кручиньтесь, — подбодрил их один из грузчиков, приложившись к чарке и уже слегка захмелев. — Теперь настал мир, в этом году всё обязательно пойдёт на лад.
Ци-е и Лю-е не обиделись на вмешательство бедняка и с улыбкой подняли чаши:
— Спасибо на добром слове, брат.
Допив вино, Лю-е окликнул старика у жаровни:
— Давай ещё порцию, и ещё…
Ци-е остановил его:
— Вина больше не надо. — Им по службе не полагалось много пить, но вслух он сказал иначе: — Мясо чудесное, а вот вино, честно говоря, паршивое.
Лю-е с улыбкой понял намёк и крикнул старику:
— Тебе бы не помешало запастись вином получше!
Старик-торговец не обиделся и добродушно отозвался:
— Торговля-то копеечная. Хорошее вино подороже мяса будет.
Бедняки на пристани, продающие свою силу, готовы были разориться на кусок мяса ради сытости, но тратиться на дорогое вино им было не по карману.
Лю-е лишь хмыкнул и продолжил есть. Однако разговор о вине подхватили грузчики — какой мужчина не любит доброй выпивки?
— Я и сам-то хорошего вина почти не пробовал, — причмокнул губами один из них. — Но вот позапрошлым летом у Юй Шана был кувшин… До чего же вкусный! До сих пор, как вспомню, во рту благоухание стоит.
При этих словах Ци-е и Лю-е, собиравшиеся отправить в рот по куску мяса, замерли. Они одновременно вскинули головы, и в ночной тьме в их глазах вспыхнули искры.
Юй Шан.
Праздники шумели не только в столице; в этом году пограничный округ ликовал как никогда прежде.
Даже на недавно возвращённых землях, где ещё никто не поселился, слышался непрестанный грохот хлопушек, от которого дрожала земля.
Человек, лежавший на склоне холма, нахмурился. Он был укутан в тяжёлую доху из звериных шкур, а лицо обмотано шарфом так, что видны были лишь глаза, в которых сейчас читалось крайнее недовольство.
— В окружном городе что, решили взорвать все запасы хлопушек и фейерверков за раз? — проворчал он, натягивая шарф выше, чтобы закрыть даже глаза. — Шумят мёртвых поднимут.
Но и это не помогло отгородиться от внешнего мира. В небе раздался резкий птичий крик.
Человек на склоне вскочил, пнув землю ногой:
— Да чтоб вас! Быть горным разбойником сложнее, чем солдатом: правил больше, чем в уставе. Неужто нельзя сказать по-человечески, обязательно использовать этот проклятый птичий язык!
Он сорвал шарф, приложил пальцы к губам и дважды издал мелодичный, «проклятый» птичий крик. Спустившись со склона, он коротко свистнул, и откуда-то из зарослей к нему поскакал конь.
В то же время издалека примчались двое всадников. Махнув ему рукой, они прокричали:
— А-Цзю, смена пришла!
А-Цзю — Се Яньлай — нехотя махнул им в ответ.
— А-Цзю! — товарищи, не обращая внимания на его холодность, радостно закричали: — С Новым годом!
Се Яньлай буркнул короткое «и вас» и, стегнув коня, умчался прочь.
Хотя эти земли формально считались территорией Силяна, силянцы здесь никогда не жили, а люди Великой Ся боялись приближаться. Десятилетиями сюда не ступала нога человека. Теперь же, когда земли вернулись во владение Великой Ся, здесь, помимо военных постов, ещё не было мирных поселенцев, и на первый взгляд всё казалось пустынным.
Но стоило миновать несколько лощин, как в небе расцвели огни фейерверков, а до ушей донёсся треск хлопушек. Впереди показалось поселение.
Большинство жилищ были землянками, но встречались и разбросанные тут и там дома, одни уже достроенные, другие ещё в лесах.
Как и во всей Великой Ся, здесь сейчас царила атмосфера праздника.
Дети в обновках с криками носились повсюду, женщины сидели кружком, болтая и смеясь, а мужчины разделывали добычу с охоты. На первый взгляд — обычная деревня.
Но стоило прислушаться к птичьим сигналам в небе, заметить тени дозорных, то и дело мелькавшие в окрестностях, или войти в само поселение и увидеть, что в руках у играющих детей — даже у девочек — деревянные мечи и ножи, а у мирно сидящих женщин из-за пояса порой выглядывает рукоять кинжала, как становилось ясно: это вовсе не простая деревня.
— А-Цзю вернулся!
— А-Цзю, заходи к нам, отведай свежего мяса на пару!
Завидев Се Яньлая, жители деревни приветствовали его так тепло, словно знали много лет. Даже если лицо его было скрыто шарфом, взгляд Се Яньлая, пока он ехал по улице, заметно смягчился. У своего дома он спрыгнул с коня; мимо с гиканьем пронеслась орава ребятишек, и он в два счёта увернулся от них своими длинными ногами.
Попутно он поймал одного мальчишку и подтянул ему штанишки, которые почти волочились по земле.
— Пусти, пусти меня! — Малыш вовсе не был благодарен: игра не ждала, и он отчаянно пытался вырваться.
Се Яньлай сердито ткнул в его сторону пальцем:
— Мелюзга пузатая! Наступишь на штанину и вспашешь носом землю, как собака, грызущая грязь1.
С этими словами он бросил поводья, позволяя коню идти куда вздумается, и вошёл во двор.
Двором это можно было назвать лишь условно. Просто круг из частокола, а из построек одна-единственная землянка.
Зато у соседа, чей дом стоял вплотную к «жилищу» Се Яньлая, уже были выстроены три полноценные комнаты, а за оградой вовсю кудахтали куры и крякали утки.
- Собака грызёт грязь (狗啃泥, gǒu kěn ní) — идиома, описывающая падение плашмя, лицом в землю. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
