С наступлением сумерек на охотничьем угодье затихли звуки охоты.
В лагере зажглись огни. Повара императорской кухни, взмахивая ножами и топорами, разделывали добычу; в процессе жарки и запекания она превращалась в изысканные яства.
Наслаждались вкусом еды по-прежнему лишь двое, вот только это были уже не императрица и император, а Се Яньфан и император.
Се Яньфан отрезал ножом кусок жареного мяса и положил его на тарелку Сяо Юя:
— Дянься, попробуйте то, что я добыл на охоте.
Сяо Юй с застывшим выражением лица посмотрел на мясо перед собой и спросил:
— Ты хочешь, чтобы цзецзе умерла?
— Если бы я хотел её смерти, то она бы сегодня здесь не сидела, — ответил Се Яньфан. Он посмотрел на Сяо Юя. — После того как она спасла вас, она на самом деле могла бы уже и умереть. Будет она жить или нет, никак не связано с тем, будете ли жить вы.
Сяо Юй понимал, что значат эти слова.
Он выжил, взошёл на трон. Рядом с ним солдаты, чиновники и семья Се по линии матери. Как бы ни спорил императорский двор, как бы ни сотрясалась Великая Ся, на нём, как на императоре, это на самом деле никак не отразится.
Он — это он сам, и в то же время не он сам. Он — залог жизни и благополучия множества людей, поэтому многие желают его убить, но многие и обязаны защищать. Императрица Чу Чжао была одной из них.
Она здесь, она делает дела. Если её не станет, кто-то другой немедленно займёт её место и точно так же будет делать дела.
«Кто-то другой…» Сяо Юй сжал нож. Эта мысль промелькнула в голове, заставив его сердце сжаться от растерянности. Он не мог представить, кто бы это мог быть, да и не хотел.
Всё иначе.
Никто не сможет стать таким же, как Чу-цзецзе.
Даже если другие смогут делать то же самое, что и она, они никогда не будут относиться к нему так, как Чу-цзецзе.
Он ужасно боялся потерять её, но теперь потерял в мгновение ока.
Он даже не понимал, что произошло…
Он всего лишь хотел через Се Яньфана убедить или даже насильно заставить цзецзе остаться, но он вовсе не желал направлять против неё войска!
Как эти люди могли нацелить на неё мечи, луки и арбалеты!
— Так ты её не убедишь, — пробормотал он. — Чу-цзецзе никогда не боялась угроз.
— Я знаю, — сказал Се Яньфан.
Он не угрожал ей, он просто удерживал её.
— Убеждение, А-Юй, запомни: прежде всего человек должен сам себя убедить в душе, иначе, сколько бы ты ни говорил, всё без толку.
— Поэтому сейчас всё, что тебе нужно делать — это просто ждать, пока всё уляжется. О прочем не думай, это бесполезно.
Сказав это, он взял свою тарелку и поднялся.
— Сейчас вам, Дянься, нужно просто спокойно дождаться окончания этого дела. Ни о чём другом думать не стоит, всё равно не поможет.
Он взглянул на застывшего мальчишку и усмехнулся.
— Поешьте побольше. Не пытайся угрожать мне отказом от еды — впрочем, и хорошим аппетитом меня не задобришь.
Договорив, он развернулся и вышел.
Перед императором Се Яньфан всегда держался как подданный, почтительно и дружелюбно, но в этот миг он стоял над ним, холодный и отстранённый.
Сяо Юй смотрел Се Яньфану в спину, и тот вовсе не казался ему чужим. Напротив, он почувствовал что-то знакомое.
Именно таким был тот третий дядя, которого он помнил с детства, о котором мать говорила как об умном, могущественном и всесильном человеке, горячо любящем племянника.
Но на самом деле этот дядя никогда не навещал его и не выказывал ни малейшего желания видеться.
В глазах этого дяди не было Сяо Юя. Был лишь старший императорский внук.
Сяо Юй склонил голову и принялся медленно резать мясо. Слёзы капали в тарелку, он смешивал их с едой и запихивал в рот, тяжело пережёвывая.
Никто не сравнится с Чу-цзецзе. Только она видела в нём Сяо Юя.
Снаружи шатёр окружали плотные ряды стражи, замершей в свете огней и теней. Всё было как прежде, сменился лишь тот, кто оказался взаперти.
Се Яньфан прошёл мимо охраны и, приподняв полог, вошёл внутрь.
Чу Чжао сидела за столом. В одной руке она держала кисть, в другой свиток. Она хмурилась, погружённая в раздумья, и даже не удостоила вошедшего взглядом.
— Дянься, поешьте чего-нибудь, — сказал Се Яньфан, подходя ближе и ставя тарелку на стол.
Только тогда Чу Чжао мельком взглянула на него, но кисть не выпустила.
— Не отравлено, — добавил Се Яньфан.
Чу Чжао усмехнулась:
— Сань-гунцзы шутит. Хотя говорят, что даже отцам с сыновьями или мужьям с жёнами стоит быть настороже друг с другом, это касается лишь равных по силе. В моём нынешнем положении мне не стоит бояться, что вы меня отравите.
Она слегка потрясла свитком в руке.
— Допишу распоряжения и поем.
Се Яньфан присел и наугад взял со стола один из свитков. Глядя на уже написанные резолюции, он произнёс:
— А-Чжао-сяоцзе и в такой час остаётся верной своему долгу.
Чу Чжао, не поднимая головы, продолжала писать.
— Хотя благодаря поддержке сань-гунцзы я прочно заняла место императрицы, то, каким стал двор Великой Ся сегодня — это результат того, что я, Чу Чжао, истощила сердце и пролила кровь.
Как бы сильно я ни ненавидела сань-гунцзы, мне нет нужды губить плоды собственных трудов.
Се Яньфан улыбнулся:
— Вот поэтому я и говорю, что А-Чжао-сяоцзе должна быть императрицей.
Чу Чжао ничего не ответила.
На её молчание Се Яньфан больше ничего не сказал. Он отвёл взгляд и принялся просматривать доклады.
Так они и сидели в тишине друг напротив друга. В шатре слышался лишь редкий треск фитиля в лампе. Спустя какое-то время, должно быть, когда очередной доклад был закончен, Се Яньфан почувствовал на себе пристальный взгляд девушки.
Она смотрела и смотрела.
Се Яньфан поднял голову, встретившись с ней глазами, и спросил:
— На что вы так смотрите, А-Чжао-сяоцзе? — Он провёл рукой по лицу. — Сегодня на охоте на меня попали брызги крови, но я ведь всё смыл.
Взгляд девушки был странным, и слова её прозвучали не менее странно.
— Давно наслышана о вашем великом имени1, и вот сегодня наконец-то увидела.
Се Яньфан едва заметно улыбнулся:
— Выходит, нынешний я для вас — человек незнакомый, словно мы встретились впервые. — Он тихо вздохнул. — Людям случается стать подобными незнакомцам на дороге, и в такие моменты чувство отчуждения — это нормально. Но не беспокойтесь, в Поднебесной пути могут быть разными, но ведут к одной цели, так что мы с вами снова станем близки.
Чу Чжао усмехнулась и кивнула. Верно, именно так. Именно это и должен был сказать тот самый Се Яньфан.
Се Яньфан не ошибся: она действительно видела в нём незнакомца. Вот только, каким бы умным он ни был, ему не под силу догадаться, что её слова относились к Се Яньфану из другой жизни.
Яньлану.
В той жизни имя Яньлана из рода Се звучало у неё в ушах почти каждый день, но, к сожалению, до самой смерти она его так и не встретила.
В этой жизни она встретилась с Се Яньфаном очень рано. Вместе они оберегали Сяо Юя и разрушили предначертанную Сяо Сюню судьбу императора.
Се-сань-гунцзы, которого она знала в этой жизни, был утончённым и дружелюбным, высокомерным и остроумным. Конечно, он был умен и могуществен, но всё это она видела, находясь с ним в одном лагере.
В его силе и уме не было никакой угрозы, напротив, они приносили спокойствие.
И вот теперь она увидела Се Яньфана, стоящего по другую сторону.
Выражение его лица оставалось мягким, манеры безупречными, но и взгляд, и слова были подобны холодному нефриту, бесстрастные и леденящие.
Даже когда он сидит перед тобой и улыбается, он смотрит свысока, с безразличным превосходством.
Должно быть, Се Яньфан из той жизни был именно таким. И в этой жизни она, наконец, увидела его воочию.
Чу Чжао почувствовала лёгкую грусть. В этой жизни она спасла Сяо Юя, удержала Дэн И и изменила судьбу, в которой Сяо Сюнь, став императором, вынудил бы род Се поднять мятеж.
Дэн И по-прежнему занимает пост тайфу, роду Се нет нужды бунтовать. У них есть и слава, и почёт.
Она знала, что те, кто начинал путь вместе, не обязательно пройдут его до конца, не став врагами. С Дэн И они отдалились друг от друга из-за борьбы за власть, и с Се Яньфаном столкновение было неизбежно. Но она и подумать не могла, что Се Яньфан ополчится против неё не из-за того, что она хочет быть императрицей, жаждет власти, желает подавить влиятельных чиновников и родню императора или творить произвол… а из-за того, что она отказалась от всего этого.
Чу Чжао вскинула голову и тяжело вздохнула.
До такого даже небожитель не додумался бы.
Как ни крути, совершеннейшая нелепица.
Чу Чжао хотела было спросить его: уж не потому ли он так поступает, что она скрывала от него свою мать и личную армию, и он просто не верит, что она действительно готова оставить трон?
Но, глядя в глаза Се Яньфана, она не смогла произнести эти слова. Она видела: дело было вовсе не в этом.
Он просто был в ярости от того, что она не желает быть императрицей.
— Сань-гунцзы, — Чу Чжао посмотрела на него. — Какая тебе выгода от того, что при императорском дворе будет восседать ненавидящая тебя императрица? Неужели ты думаешь, что время всё сгладит? Или у тебя достаточно способностей, чтобы превратить меня в марионетку? Но я скажу тебе: скорее я умру, а если даже меня превратят в «человека-свинью»2, я и тогда вместе со своим чаном брошусь на тебя.
Пока она говорила, Се Яньфан внимательно слушал, а когда она закончила, он слегка улыбнулся.
— Будучи сановником и к тому же родственником императорской семьи по женской линии, я никогда не помышлял о мирном сосуществовании с императрицей при дворе.
— Когда государь силён, подданный слаб; когда подданный силён, государь слаб. Противоборство между правителем и слугой неизбежно.
— Поэтому, прошу императрицу-няннян не беспокоиться. Будьте императрицей в полной мере, а ваш подданный сумеет себя защитить.
В комнате колебалось пламя светильников, улыбка на лице Се Яньфана была бледной, словно лунный свет. Чу Чжао приоткрыла рот, желая что-то сказать, но слова не шли.
— Кажется, Сань-гунцзы ни капли не боится и выказывает благородство, — сказала она с насмешливой улыбкой. — Но на самом деле это всего лишь твоя месть мне.
Се Яньфан лишь слегка улыбнулся уголками губ, ничего не ответив.
— Фигура, что пошла против твоей воли и не пожелала оставаться на твоей шахматной доске, теперь заперта в оковах и полна гнева. Но это лишь борьба загнанного зверя.
— А разве есть на свете что-то более весёлое, чем наблюдать за мучениями загнанного зверя?
Се Яньфан, казалось, задумался, а затем произнёс:
— В большинстве случаев это действительно так, но… — Он приложил руку к сердцу и покачал головой. — В отношении А-Чжао-сяоцзе всё иначе. Мне искренне жаль.
Жаль? О чём он жалеет? Чу Чжао хотела рассмеяться и уже собиралась что-то ответить, когда снаружи шатра послышались шаги, и кто-то позвал:
— Гунцзы.
Се Яньфан слегка повернул голову и негромко отозвался.
Стоящий за дверью продолжил:
— Снаружи возникли дела.
Что ещё за дела?
Се Яньфан взглянул на Чу Чжао, поднялся и вышел. Когда полог приподнялся, Чу Чжао услышала доносящийся издалека шум — казалось, спорило множество людей.
— Сановники требуют встречи с императрицей…
В этот момент Се Яньфан вышел наружу. Полог опустился, скрыв его силуэт и оборвав звуки голоса.
Сановники? Чу Чжао крепче сжала кисть в руке. Капля туши сорвалась с кончика, тускло блеснув холодным светом.
- Давно наслышан о вашем великом имени (久仰大名, jiǔyǎng-dàmíng) — вежливая фраза при знакомстве: «давно мечтал познакомиться с вами». ↩︎
- Человек-свинья (人彘, rénzhì) — древнекитайская пытка, при которой жертве отсекали конечности, лишали зрения, слуха и голоса, а затем помещали в чан. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
