Услышав эти слова, на лице Цай-бо проступила ненависть.
— Злодейка Чу ненавистна, — сказал он.
Се Яньфан вздохнул:
— Цай-бо, ты и впрямь с самого начала и до сих пор не сказал о ней ни единого доброго слова.
И в самом деле, с первой их встречи эта девушка ему не понравилась. Почему? Цай-бо, работая веслами, задумался, глядя на привалившегося к борту Се-гунцзы, чьи прежде чёрные как смоль волосы теперь стали белыми как снег.
Наверное, потому, что с самой первой встречи эта девушка заставила Се-гунцзы смотреть на неё по-особому.
В глазах Се-гунцзы все люди мира были одинаковы, но стоило появиться кому-то особенному, и сердце неизбежно склонялось на его сторону.
А если сердце склоняется на одну сторону, оно оказывается в плену преград.
И вот Се-гунцзы дошёл до нынешнего состояния.
— Теперь я жалею лишь о том, что ограничился одними лишь грубыми словами, — вздохнул Цай-бо.
Нужно было избавиться от неё сразу. Всё-таки он недооценил эту женщину.
Се Яньфан рассмеялся:
— Но в этот раз ты действительно не можешь её винить. Не она погубила меня, я сам погубил себя.
Услышав это, Цай-бо помрачнел ещё сильнее, и весла в его руках заскрипели.
Эта женщина с боем вернулась в столицу, и первым делом прислала Се-гунцзы чашу вина.
Это, разумеется, ожидалось. Прежнее самопожертвование Се Яньфана было направлено на то, чтобы она вернулась в этот императорский город, а вовсе не означало, что он расхотел жить и готов покорно принять смерть.
Поэтому он заранее выпил яд, чтобы один яд нейтрализовал другой и не причинил вреда.
Кто же знал…
— Вино, что она мне дала, оказалось вовсе не отравленным, — произнёс Се Яньфан.
В итоге яду нечего было нейтрализовать, и старый яд ударил по телу, едва не отправив его на тот свет.
— Она сделала это нарочно! Неудивительно, что перед уходом она бросила фразу: «Тот, кто строит козни против других, на деле строит их против самого себя».
Цай-бо задрожал от гнева, вспоминая тот момент.
В то время он не сразу сообразил, в чём дело, полагая, будто Чу Чжао говорит о том, что род Се сам навлёк на себя гибель своими бесчинствами. Лишь когда состояние Се-гунцзы стало ухудшаться, он понял, что произошло.
Се Яньфан снова улыбнулся. Жаль, что тогда он был без сознания от действия яда и не видел выражения лица Чу Чжао, не слышал её слов и не смог поаплодировать её мастерству.
Она была права. Она опасалась его и знала, что он тоже настороже, а потому просто позволила событиям идти своим чередом, заставив его пожать плоды собственных деяний.
Она и впрямь не такая, как он. Она ещё более несносна.
Се Яньфан с улыбкой прислонился к борту, глядя на бегущую воду, а голос Цай-бо продолжал звучать в его ушах.
— Лаотайе и остальные брошены в темницу, семейное имущество конфисковано. Хотя по приказу Се-гунцзы младшие отпрыски рода успели сменить имена и скрыться, чтобы сохранить кровную линию, но какое отношение эти люди с чужими фамилиями имеют к нашему роду Се?
— За этот год роду Се вынесли приговор, но она не унимается. Словно тупым ножом режет плоть, она мало-помалу превращает род Се в пыль.
— И не только род Се, друзья и близкие тоже подвергаются мучениям, их страдания не передать словами.
Се Яньфан прервал его:
— Всё это больше не важно, Цай-бо. Победитель — король, проигравший — разбойник.
Такова участь проигравших.
Он опустил ладонь, и опавшие лепестки снова упали в воду, мгновенно исчезая вдали.
Цай-бо замолчал на мгновение и тяжело вздохнул:
— Я понимаю эту истину, но кто бы мог подумать, что мы падём от её руки.
Се Яньфан вдруг произнёс:
— Пока я был в забытьи этот год, мне снился сон, в котором я прожил другую жизнь.
Цай-бо опешил:
— И какова была та жизнь?
Се Яньфан ответил:
— И такая же, и иная. В той жизни А-Юй тоже умер.
Сяо Юй тоже умер… Хоть он и понимал, что это лишь сон, Цай-бо не удержался от вопроса:
— И чем же всё закончилось?
Се Яньфан едва заметно улыбнулся:
— Результат, разумеется, был таким, как я желал.
Но в этом не было никакого смысла.
В том сне не было Чу Чжао. Точнее, была некая Чу Чжао, которой можно было пренебречь.
Он даже не видел её живой.
Видел лишь труп.
А потому всё прошло обыденно: ни потрясений, ни радости, ни интереса.
Цай-бо не особо интересовался снами, он жил настоящим и тихо вздохнул:
— Чу Хоу выдвинула Дэн И, но не вернула ему доброе имя, оставив его положение двусмысленным. Теперь он до конца дней будет связан по рукам и ногам и вынужден служить ей.
Вина прежнего Великого наставника Дэн И доказана окончательно. Теперь, даже если Дэн И не сменит имя и все будут знать, кто он такой, он больше никогда не сможет стать прежним Дэн И. Более того, имя «Дэн И» стало мечом, занесённым над его головой.
Стоит императору лишить его своей милости, и меч падёт.
Право, не знаю, зачем он вообще решил вернуться. Уж лучше бы сразу умер. Но, вероятно, он и рад бы умереть, да не может — кто же позволит ему это, раз он стал игрушкой в руках Чу Чжао.
— Не думай о лишнем, — лениво отозвался Се Яньфан.
Будь он рядом с ней, он бы и сам посоветовал ей поступить именно так.
Это позволяет держать в узде не только Дэн И, но и императора.
Цай-бо продолжил:
— Она ввела государственные экзамены для женщин, привлекая на свою сторону ещё больше знатных родов, чтобы укрепить власть.
В императорском дворе больше нет Великого наставника Дэн И, род Се тоже ею уничтожен. Теперь единственная преграда на её пути — император.
Сказав это, Цай-бо снова скорбно вздохнул.
— Се-гунцзы, тогда вы разгневались из-за того, что она отказалась становиться императрицей, но вы попали в ловушку.
— Вы всеми силами старались возвести её на престол, а она всеми силами желала вашей смерти.
Се Яньфан всё так же лениво улыбался:
— Не думай о лишнем.
Он и сам бы заставил её так поступить. Использовать одни экзамены и несколько чиновничьих постов для женщин, чтобы привлечь на свою сторону влиятельные кланы — весьма мудрое решение.
И что с того, что императрица борется за власть со Сяо Юем?
Кто сказал, что став императрицей, нужно лишь исполнять роль императрицы?
Она спасла Сяо Юя, его жизнь принадлежит ей, и она вольна поступать с ней как заблагорассудится.
Услышав эти два «не думай о лишнем», Цай-бо на мгновение замер, а затем снова глубоко вздохнул. Да, думать о лишнем и впрямь не стоило, теперь в этом не было смысла. Тело Се-гунцзы было окончательно погублено, рода Се больше не существовало. Говорят, что Дэн И теперь ни человек, ни призрак, но он хотя бы может являться миру, а Се-гунцзы — нет.
Он скитался с Се-гунцзы повсюду, моля лишь об одном: чтобы тот продолжал жить.
К чему теперь все эти великие замыслы и расчёты в человеческих сердцах?
Он не хотел больше расстраивать Се-гунцзы и молча налегал на весла.
Се Яньфан прислонился к борту, молча глядя на текущую воду. В его душе не было печали — ни по поводу загубленного тела, ни по поводу разорённого дома, ни по поводу горького финала.
Она действительно стала императрицей, как он и желал, и все её поступки в этой роли вполне отвечали его чаяниям.
Так в чём же заключалось то самое «иное», о котором она говорила?
Тело, чьи внутренности прогнили насквозь, заставляло его жить в вечных муках, но он всё же очнулся.
Превозмогая боль и горечь, он хотел увидеть, что в ней в этом мире «иного».
В зале, пустовавшем более года, теперь было полно людей.
Двести учёных мужей, отобранных на первых государственных экзаменах после того, как новый император взял бразды правления в свои руки, а также двадцать женщин, вышедших победительницами в состязании с ними, стояли в тронном зале.
Не глядя на пол и возраст, все они были облачены в красные одеяния и украшены цветами в волосах. Под песнопения церемониймейстера они разом совершили земной поклон перед императором и императрицей.
Учёные мужи были взволнованы, но женщины ещё сильнее.
Ранее, когда они проезжали верхом по улицам города, казалось, вышли все женщины столицы, чтобы усыпать их путь цветами.
Раньше они и сами занимались подобным, но лишь стояли на обочине, осыпая мужчин лепестками, любуясь ими и завидуя.
Они и помыслить не могли, что настанет день, когда и их будут чествовать так же.
Теперь же, стоя в главном зале императорского города… Некоторые из них бывали в императорском городе и раньше, но лишь в качестве домочадцев, посещая боковые павильоны или внутренние покои. Им никогда не доводилось вступать в главный зал приёмов и стоять плечом к плечу с мужчинами.
Находясь в зале, каждый изо всех сил старался сохранять самообладание, но когда церемония закончилась и императрица лично призвала их к себе, несколько женщин не сдержались и закрыли лица руками, разрыдавшись.
Среди этих двадцати женщин лишь семь или восемь были подругами, с которыми Чу Чжао была близко знакома. Хотя Ци Лэюнь и остальные тоже принимали участие, не всем удалось пройти отбор, ведь далеко не каждая обладала выдающимися талантами.
Этим семерым или восьмерым пришлось приложить немало усилий. Чу Тан буквально привязывала волосы к балке и колола бедро шилом.
А Чжоу Цзян дед и вовсе запер дома, не спуская с неё глаз и грозясь дисциплинарной линейкой.
То, что они прошли, было удачей, ведь по сравнению с мужчинами женщин в этот раз участвовало всё же меньше.
— Столько волнения, — улыбнулась Чу Чжао. — Разве вы не выплакали все слёзы, когда увидели списки победителей?
— Тогда мы плакали от того, что победили, — ответила одна из женщин. — А сейчас мы плачем, потому что воочию ощутили плоды этой победы.
Эту женщину звали Цзэн, она не была знакомой подругой Чу Чжао, к тому же была немолода — ей перевалило за тридцать.
Она называла себя Цзэн-нян и происходила из знатного рода, но среди талантливых дев столицы её имя никогда не упоминалось.
Цзэн-нян пробилась вперёд благодаря познаниям в астрономии, календарях и математике. Она не только заняла первое место среди женщин, единолично стоя на голове черепахи Ао, но и ни один из двухсот учёных мужей этого потока не мог с ней сравниться.
Хотя ранее было решено, что женщины поступят в Академию Ханьлинь, в последние два дня чиновники Министерства ритуалов (Либу), Министерства финансов (Хубу) и Министерства общественных работ (Гунбу) то и дело намеренно или случайно появлялись перед императрицей, окольными путями разузнавая об этой Цзэн-нян. Они, казалось, были заинтересованы, но колебались из-за правил приличия, разделяющих мужчин и женщин.
— Награда за победу — это реальное положение и власть, — с улыбкой сказала Чу Чжао. — На протяжении стольких лет именно ради них все эти чиновники, заполняющие двор и залы, один за другим, забыв о страхе смерти, стремятся вперёд.
Цзэн-нян сделала шаг вперёд:
— Императрица, я, урожденная Цзэн, готова ради императрицы отдавать жизнь и забывать о смерти.
Ни её отец, ни братья не отличались талантами и не смогли поступить на государственную службу, сама же она была «хранительницей дома», которая до конца дней хранила верность покойному жениху и никогда не выходила замуж.
Самым большим ожиданием рода в отношении неё было то, что после смерти она заслужит почётную арку целомудрия.
Кто бы мог подумать, что умения, которыми она лишь коротала время, смогут принести ей официальные чины и славу.
А для семьи чиновничья шапка была ценнее мемориальной арки; пока это могло прославить врата дома, роду было безразлично, мужчина это или женщина, и они помогали всеми своими связями и богатствами.
Не только она одна говорила так; ещё несколько женщин также вышли вперёд, чтобы выразить свои намерения.
То, кем они стали сегодня, даровала им императрица, и их семьи понимали: чтобы что-то получить, нужно что-то отдать, и семьи были весьма готовы платить эту цену.
Для мужчин служба чиновником означала продажу самих себя и своего рода государю, чтобы затем получить от него вознаграждение.
Когда женщины становились чиновниками, разумеется, всё должно было быть точно так же.
Чу Чжао с улыбкой смотрела на них.
— Нет, вы должны отдавать жизнь и забывать о смерти не ради императрицы, а ради самих себя, — сказала она. — Теперь, когда вы победили, вам нужно не смотреть вверх, а смотреть вниз.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
