Шэнь-чжихуэйши, вероятно, никогда не встречал столь беззаботной гунян. Неужели его репутация была недостаточно дурной или холодного приема, оказанного ей в первый день, оказалось мало? Увидев его, она не выказала ни страха, ни желания избежать встречи, мало того что соблюла этикет, так еще и улыбнулась. Эта улыбка заставила его почувствовать некое необъяснимое замешательство, и, хотя он прошел мимо с ледяным лицом, он невольно бросил на нее еще один взгляд.
Баосянь, сопровождавшая Цинъюань, осмелилась поднять голову лишь тогда, когда звук шагов на противоположной деревянной галерее затих. Семья Се теперь полностью находилась под властью Дяньцяньсы, и любой входящий или выходящий должен был пройти досмотр баньчжи, дежуривших у ворот. Поэтому вся семья, от мала до велика, крайне опасалась этих людей в парчовых одеждах и золотых доспехах.
— Это и был чжихуэйши?
Баосянь украдкой снова взглянула на удаляющуюся спину. Эти высокие мужчины, даже не будучи облачены в латы, внушали огромное чувство подавленности. Группа людей стремительно прошла и вскоре скрылась в восточном зале для приемов. Вероятно, из-за того, что суровость уцзян въелась им в плоть и кровь, мужчины Ючжоу не походили на благородных гунцзы Юга с их утонченными, мягкими чувствами и манерами, подобными прохладному ветру и ясной луне. Они были словно самые острые клинки в мире, что рассекают золото и яшму, разрубают волос на лету1 .
Цинъюань кивнула, подтверждая, что это он, и на ходу радовалась удаче.
— Я только что беспокоилась, что он не придет. Если бы он не пожелал оказать нам честь своим присутствием, положение лаое стало бы еще более опасным. Теперь все хорошо. Хотя с этим Дяньшуай трудно иметь дело, раз уж он показался, огромный камень на моем сердце наконец-то упал.
И впрямь, для гунян, выросшей в покоях, это была первая попытка приложить столь великие усилия, и ей, естественно, хотелось, чтобы всё не оказалось напрасным. Баосянь улыбнулась:
— Ой, никак не ожидала, что Шэнь-чжихуэйши такой молодой.
Цинъюань отозвалась коротким «угу».
— Хоть он и молод, но пережил бурь больше, чем иные старики. Если говорить о моих трудностях, то это длится всего полгода, а его невзгоды тянулись целых десять лет, — она покачала головой. — Нелегко было дойти до сегодняшнего дня. Кто знает, не является ли его нынешнее высокомерие следствием того, что он сполна испил горечи человеческого равнодушия. Если бы тогда семья Се протянула руку помощи, разве пришлось бы сегодня всеми правдами и неправдами заискивать перед ним.
Хозяйка и служанка, перешептываясь, шли в сторону кухни.
Цинъюань не знала, как обстоят дела в восточной части усадьбы, она лишь подробно расспросила людей у ворот. Ей ответили, что все гости, приглашенные лаое, уже прибыли, а столы в боковом зале накрыты. Цзян-момо спросила Сы-гунян.
— Лаотайтай велела передать, когда начинать пир?
Цинъюань посмотрела на улицу, небо постепенно темнело, из восточного зала доносился звонкий смех, похоже, гости, приглашенные для компании, успешно развлекали обе стороны. Она обернулась и сказала.
— Подавайте сейчас же, — и велела слуге. — Передай да-е, что все блюда готовы, можно начинать.
Слуга отозвался, подпрыгнул и вприпрыжку убежал передавать слова. Цинъюань еще раз всё проверила и, убедившись, что всё в порядке, вернулась в западный зал доложить лаотайтай.
Среди фужэнь шёл оживленный обмен любезностями. Лаотайтай с улыбкой проговорила.
— Мы прожили в Хэнтане почти двадцать лет и совсем забросили старых друзей в Ючжоу, что было крайне неправильно. Теперь, когда мы вернулись, нам следует чаще видеться. Впредь наш лаое пусть занимается своими делами по службе, а мы больше никуда не уедем. Я уже в летах, и, как говорится, опавшие листья возвращаются к своим корням2. Когда жили в Хэнтане, я привыкла к южному укладу, но, вернувшись в Ючжоу, почувствовала, что родные места всё же лучше. Здесь и вода, и земля целебные, и родной говор мил сердцу, даже лучше, чем на юге, — говоря это, она встала и сделала приглашающий жест рукой. — В доме накрыт скромный обед, повара мы привезли с юга и велели им приготовить южные блюда, просим фужэнь отведать.
Знатные дамы неспешно перешли в соседний малый зал. Здесь со всех четырех сторон были открыты окна, в ночь раннего лета было особенно прохладно, а сквозь решетчатые рамы с узором «панцирь черепахи» можно было видеть на небе тонкий серебристый серп молодой луны.
За окном шелестел зеленый бамбук, а внутри фужэнь пили вино и вели праздные беседы. Фужэнь тунъи дафу любила расспрашивать о южных делах и со смехом сказала.
— В ту пору, когда я еще была гунян, я какое-то время жила на юге вместе с моим лаое. Там горы чистые, воды прекрасные, всё изящнее, чем у нас. Когда расписные лодки проплывают по реке, гунян, стирающие шелк, поют цзяннаньские мотивы. Ах, мне и впрямь так нравится тот говор, эти песни прямо в сердце западают.
Фужэнь туаньляньши, обмахиваясь веером, подхватила.
— Моя двоюродная сестра в свое время, когда узнала, что должна выйти замуж в Шэнчжоу, ни в какую не соглашалась, а теперь и сама там пустила корни… — она вновь обратилась к Ху-фужэнь. — Наверное, Лаотайцзюнь и Фужэнь знают ее. Она вышла за Даньян-хоу, у нее есть прелестный сын, по возрасту он почти такой же, как гунцзы в вашем доме.
Цинжу, услышав упоминание о Ли Цунсине, тут же оживилась. Ху-фужэнь, напротив, осталась безучастной, так как после того случая, когда хоу-фужэнь через гуаньчаши-фужэнь приходила в их дом, чтобы объясниться, она фактически оставила мысли о родстве с усадьбой Даньян-хоу.
Однако внешне она сохраняла радушие.
— Хэнтан, место маленькое, не то что Ючжоу у подножия трона Тяньцзы. Усадьба Даньян-хоу принадлежит императорской родне, в Шэнчжоу они живут в великом блеске. Сяо хоу-е, однокашник моих троих сыновей, они часто общаются.
Фужэнь туаньляньши кивнула.
— Я тоже давно не имела о ней вестей. Чуньчжи, когда бывал в Ючжоу, редко заходил в мою усадьбу. Интересно, он уже помолвлен?
Сердце Цинжу не желало смиряться, она украдкой потянула Ху-фужэнь за рукав под столом. Ху-фужэнь не обратила на нее внимания, лишь сказала.
— Нынешние молодые гэгэ разве захотят связывать себя помолвкой так рано? О женитьбе сяо хоу-е ничего не слышно. Должно быть, у хоу-фужэнь слишком высокие запросы, на гунян низкого происхождения она и не взглянет.
Ху-фужэнь приняла позу стороннего наблюдателя, намеренно говоря это для Цинъюань, и после бросила на ту взгляд, напоминая, даже если Ли Цунсинь дал ей список чиновников, это ничего не значит. Ее происхождение, это первородный грех, и даже если сяо хоу-е проявит к ней благосклонность, в усадьбу хоу ей не войти. Если уж у Цинжу не вышло, то ей и подавно не стоит об этом мечтать.
Однако Цинъюань держалась так, словно ничего не слышала, и с улыбкой подкладывала еду Цинхэ.
— Да-цзецзе, попробуйте это, мастерство поваров стало еще лучше, чем прежде.
Именно это ощущение удара, который не достигает цели, вызывало на душе еще большее беспокойство. Порой возникало сомнение, не лишена ли эта девчонка сердца и чувств. Неужели этот сяо хоу-е совсем ослеп, раз до сих пор не может ее забыть?
Се лаотайтай гораздо больше заботила главная цель сегодняшнего пира. Обойдя знатных дам с вином, она издалека начала прощупывать почву.
— Шэнь-чжихуэйши в этом году, кажется, исполнилось двадцать шесть? Хотя раньше он перенес немало невзгод, теперь, когда он вновь на службе, почему же он до сих пор один?
Фужэнь Юйши ответила.
— Наверное, потому, что в семье нет старших, которые могли бы распорядиться. Родителей нет в живых, двум братьям пришлось очень нелегко. Жена души из той ветви семьи познакомилась с ним еще в Юньчжуне, у ее семьи нет никаких корней, ее отец всего лишь восьмого ранга цао цаньцзюньши. Души, человек верный и благородный, вступив в Дяньцяньсы, не забыл старых чувств и ввел ее в дом. Если бы такое случилось десять лет назад, разве при таком происхождении эта сяо Шэнь-фужэнь смогла бы войти в семью Шэнь!
Лаотайтай с улыбкой кивнула.
— Это и называется, не спрашивай героя о его происхождении. К тому же это удача для той сяо Шэнь-фужэнь. Мы сегодня послали приглашение, надеялись познакомиться, чтобы в будущем поддерживать общение, но, к сожалению, она сослалась на нездоровье и не смогла прибыть на пир.
— Должно быть, она из тех, кто вечно томится хворями, — все со смущенными улыбками обошли эту тему и перешли к домашним делам. Было очевидно, что семьи неравного положения3 неизбежно становятся предметом пересудов. Чем больше славы приобретали братья Шэнь, тем легче женщины рядом с ними становились мишенью для критики.
Цзян-ши при любом случае была прямолинейна. Она знала, что лаотайтай осторожничает и никак не может выговорить заветную фразу, поэтому решила сама прояснить ситуацию и с улыбкой сказала.
— Почтенные фужэнь, старые знакомые семьи Шэнь, почему бы вам не выступить свахами для Дяньшуай?
Знатные дамы лишь неловко улыбнулись, и фужэнь туаньляньши промолвила.
— Сколько в истории было тех, кто в двадцать шесть лет дослужился до эрпинь? При столь высоком ранге разве легко быть свахой! К тому же сам Дяньшуай не проявляет такого желания, и посторонним не стоит лезть с предложениями.
Дальнейшие слова не стоило произносить вслух, люди, прошедшие через огонь и воду, не чета тем, кто вырос в богатстве и неге. Дочери из знатных семейств, все как одна взлелеяны в роскоши, а попав в руки сурового воина, они будут словно цветы на острие клинка, того и гляди, жизни лишатся. Если брак будет равным по положению, боятся, что изнеженная гунян не вынесет тягот, если же искать невесту ниже статусом, она не будет соответствовать положению и богатству Дяньшуай. Поэтому такое сватовство, дело самое неблагодарное, лучше уж всем помалкивать.
Цзян-ши намеренно хотела уколоть Ху-фужэнь. Она взглянула на Цинжу и внезапно выпалила.
— У нас в доме три гунян, и ни одна не обручена. По мне, так внешность и происхождение Эр-гунян очень подходят Дяньшуай.
После этих слов все замерли. Ху-фужэнь возненавидела эту сплетницу за длинный язык, а знатные дамы подумали, что амбиции семьи Се и впрямь непомерны. Сами едва держатся, пригласили их сегодня в качестве свиты, чтобы попытаться подобраться к чжихуэйши. Еще неизвестно, попала ли их лесть в цель, а они уже спешат заполучить его в зятья. Видно, все блага мира они решили забрать себе!
Цинъюань, как раз неспешно доедала било, когда заметила, что за столом внезапно воцарилась тишина, и только тогда подняла глаза. На каждом холеном лице застыло свое выражение. Лаотайтай выглядела недовольной, а Цинъюань вдруг стало смешно, Эр-тайтай хоть и не следит за языком, но озвучила то, что у них всех на уме. Почему же теперь ее винят в болтливости? Если бы знатные дамы наперебой поддержали ее, Эр-тайтай, пожалуй, вмиг превратилась бы в героиню!
Такую неловкость нужно было сгладить, иначе сцена выглядела бы совсем неприглядно. Лаотайтай всё поняла, надежда на то, что эти фужэнь станут свахами, окончательно рухнула, придется искать другие пути. Она с улыбкой произнесла.
— Наша Эр-тайтай всегда больше всех печется о племянницах, и, стоит ей встретить подходящую семью с сыном подходящего возраста, она первым делом думает о своих детях. Шэнь-чжихуэйши облечен великой властью, куда уж нам до него… Ах, почтенные фужэнь, не стесняйтесь, скорее попробуйте эти колбаски из говяжьих кишок Тунхуа, наш повар, мастер в этом деле. В те годы, когда Цзиндэ-ван бывал на юге и гостил в нашей усадьбе, ни одна трапеза не обходилась без этого блюда. Если однажды забывали приготовить, он был крайне недоволен.
Вскоре все снова начали шутить и засмеялись. Лишь Эр-тайтай чувствовала себя крайне скверно, она сидела и не знала, смеяться ей или злиться, и в итоге вообще замолчала.
Гостьи пировали не так долго, как мужчины. Осушив несколько чарок вина, они велели убрать столы и подать фрукты. В это время можно было размяться и прогуляться. Старая усадьба семьи Се была почтенного возраста, после возвращения всей семьи в Ючжоу ее подновили, внешние стены, резные башни и галереи были заново покрашены, что в сочетании с камнями и деревьями, стоявшими здесь семьдесят-восемьдесят лет, создавало странное ощущение переплетения нового и старого.
Ху-фужэнь сопровождала дам в саду, где они любовались луной и наслаждались прохладой. Лаотайтай только сейчас освободилась, ее терзали мысли о том, как идут дела на той стороне, и вид у нее был озабоченный.
Цинъюань оставалась рядом, не уходя, но молодые люди легко отвлекаются, ее внимание привлекли мерцающие, в вышине над деревьями, светлячки, и она, задрав голову, наблюдала за ними.
Лаотайтай вздохнула.
— Неизвестно, согласился ли чжихуэйши.
Цинъюань отвела взгляд и сказала.
— Цзуфу, не беспокойтесь. Раз чжихуэйши согласился переступить порог нашего дома, да еще и при посредничестве нескольких высокопоставленных чиновников, в деле наверняка наметится поворот к лучшему.
Лаотайтай кивнула, но всё же, не успокоившись, наклонилась к ней и прошептала.
— Сходи-ка тихонько в боковой дворик, посмотри, всё ли готово с теми кувшинами вина. Вели погрузить их в повозку, крепко связать и накрыть поплотнее вощеной тканью. Смотри, чтобы в пути ничего не случилось, не дай бог чужие глаза заметят, быть беде.
Теперь всё, что касалось резиденции чжихуэйши, лаотайтай предпочитала поручать ей. Цинъюань не занималась этим с самого начала, а теперь ее отправили распоряжаться на полпути, так что ей оставалось лишь в замешательстве согласиться и выйти из западного зала.
От сада для гостей до малого дворика позади было расстояние полета стрелы. По обеим сторонам мощеной кирпичом дорожки висели фонари, свет от них был виден издалека, но на середине пути царила кромешная тьма. Цинъюань велела принести ей маленький фонарик, пучок света размером с кулак, как раз, освещал путь под ногами, не привлекая лишнего внимания.
В начале лета дни длинные, к тому же пока шел пир, время пролетело незаметно, и когда гости начали расходиться, было уже очень поздно. Когда ночь вступает в свои права, тьма становится густой, как тушь. Она поспешно шла вперед, как вдруг кто-то схватил ее за руку и одним резким движением прижал к стене.
Цинъюань вскрикнула от неожиданности и только собралась спросить, кто это, как в лицо ей пахнуло винным ароматом. Маленький фонарик в ее руке выбили, и он со стуком упал у ее ног.
— Куда это Сы-гунян направляется? — спросил он протяжно, в его голосе слышалась ленивая истома.
Цинъюань и так была в смятении, а услышав его голос, и вовсе похолодела от ужаса.
— Дяньшуай? Как вы здесь оказались?
Он не ответил, его рука крепко сжимала ее плечо, не давая пошевелиться.
Цинъюань поняла, что он перебрал лишнего. Пусть он не был мертвецки пьян, но вино явно ударило ему в голову, и он был пьян на добрых семь-восемь частей.
— Дяньшуай, позади внутренние покои, вы ошиблись дверью, — она изо всех сил старалась успокоить дыхание и указала в ту сторону, откуда пришла. — Там… идите по дорожке вон туда, выйдете за ворота в стене и окажетесь во дворе для гостей.
Он всё так же не отвечал. Фонарь под ногами погас. Цинъюань широко открыла глаза, и когда они привыкли к темноте, увидела, что его плечи овеяны холодным лунным светом, а его высокая фигура, подобная горе, медленно приближается. Он склонился к ней в двусмысленной позе и вдохнул аромат у ее шеи.
Она так испугалась, что сердце сжалось. За всю свою жизнь она никогда не сталкивалась с таким дерзким обращением. Сейчас, когда кругом темнота и нет ни души, если об этом станет известно, как она сохранит свою репутацию гунян? Но, если промолчать, придется проглотить обиду. Ей оставалось лишь мягким тоном попытаться договориться с ним.
— Если Дяньшуай не знает дороги, я провожу Дяньшуай обратно в зал.
В ответ он лишь усмехнулся.
— Сы-гунян, кажется, очень боится Шэнь Жуня.
Он шептал ей это прямо на ухо, и этот тихий шепот, словно перышко, бередил душу. Сердце Цинъюань колотилось как барабан, она с трудом взяла себя в руки и произнесла.
— Я не Дяньшуая боюсь, а пекусь о добром имени Дяньшуая. Мы в дынном поле и под сливовым деревом4, если люди нас неверно поймут, будет нехорошо.
— Боишься, что неверно поймут… — пробормотал он, его дикция стала нечеткой, он нащупал что-то у себя на поясе, с силой сорвал висевшую нефритовую подвеску и вложил ей в руку. — Это тебе.
Цинъюань лишилась дара речи и, помедлив, спросила.
— Дяньшуай, зачем вы мне это даете?
Он не ответил, снова начал шарить на другом боку, но долго не мог ничего сорвать и, пошатываясь, произнес.
— Нет больше ничего, пусть будет это.
Цинъюань подумала, что он и впрямь сильно пьян, забрел не туда, да еще и раздает вещи кому попало. Но, раз он пьян, она, всё-таки, не могла обращаться с ним как с простолюдином-пьяницей. Вещь в ее руке на ощупь напоминала подвеску, такие личные предметы ни в коем случае нельзя принимать, и она попыталась вложить её обратно ему в руку.
— Дяньшуай, ваша вещь упала, скорее уберите её.
Он замер, словно что-то соображая.
— Мало? — и снова принялся шарить у себя на поясе.
Цинъюань испугалась, что он отдаст ей всё, что на нем есть, и поспешно сказала.
— Достаточно, достаточно!
Сжимая в руке этот раскаленный уголь, она замерла, словно бронзовая птица, вышитая на клетке.
Он остался доволен, слегка отстранился, тихо рассмеялся, похлопал ее по плечу, как подчиненного, и, пошатываясь, направился в сторону зала.
То, что только что произошло, походило на сон, и, если бы не тяжесть в руке, она бы так к этому и отнеслась. Цинъюань коснулась носком туфли упавшего фонарика и со вздохом подняла его. Фонари в боковом дворике висели высоко, и свет не доходил до нее, так что ей пришлось идти, касаясь стены рукой. В душе она досадовала, что послушалась лаотайтай. Если бы Баосянь была рядом, ничего бы не случилось.
«К счастью, никто не знает», — подумала она про себя.
Подвергнуться оскорблению и промолчать, таков был ее вынужденный шаг ради спасения репутации. Но, что же делать с этой вещью…
Наконец, дойдя до ворот бокового дворика, она раскрыла ладонь. На ней покоилась нефритовая подвеска со сквозной резьбой в виде личины зверя — таоте. Его черты были свирепы и жадны, а пара зорких глаз уставилась на нее, словно собираясь проглотить живьем.
_________________________
- рассекают золото и яшму, разрубают волос на лету (斩金截玉、吹毫必断, zhǎn jīn jié yù, chuī háo bì duàn) — образное описание остроты клинка или сурового, решительного характера. ↩︎
- опавшие листья возвращаются к своим корням (落叶归根, luò yè guī gēn) — идиома, означающая возвращение на родину в старости. ↩︎
- семьи неравного положения (齐大非偶, qí dà fēi ǒu) — идиома, означающая, что из-за разницы в социальном статусе брак не будет подходящим. ↩︎
- в дынном поле и под сливовым деревом (瓜田李下, guā tián lǐ xià) — идиома, означающая ситуацию, порождающую подозрения; не стоит поправлять туфли в дынном поле или шляпу под сливой, чтобы не обвинили в воровстве. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
