— Тайтай в делах своих совсем перестала заботиться о лице, — сказала Баосянь, поддерживая Цинъюань под руку. Договорив, она замялась и украдкой взглянула на хозяйку. — За все это время стало видно, что Да-гунян во много раз превосходит тех двух гунян. Непонятно, что имеет в виду Тайтай, затевая такие интриги.
Цинъюань шла назад по, мощеной синим камнем, дороге и тихо вздыхала.
Близость Цинхэ и Ли Гуаньлина она наблюдала с самого начала. Их первую встречу на Весеннем пиру, полную нежности и осторожности, и фразу Ли Гуаньлина: «Впредь мне больше незачем приходить на Весенние пиры», всё это заставляло её искренне радоваться за Цинхэ. Казалось, уже решенный брак почти не мог расстроиться, но кто же знал, что в делах семьи Се произойдут такие потрясения и ей прикажут всем домом вернуться в Ючжоу. Со стороны дома Кайго-бо было вполне естественно занять выжидательную позицию, но если сердце Ли Гуаньлина осталось прежним, то что значили тысячи ли пути для проводов невесты?
Однако теперь Ху-фужэнь передумала. На словах ей было жаль отпускать Да-гунян так далеко, но втайне она, пожалуй, не была лишена подозрений. Цинъюань медленно покачивала круглым веером.
— Тайтай, само собой, тревожится. Имения в Хэнтан так велики, но назад уже не воротишься, а продать их непросто. Если Да-цзецзе окажется первой возле беседки у воды1, разве это не сыграет на руку ветви Лянь-инян?
Баосянь на мгновение лишилась дара речи, а подумав, сказала.
— Я лишь считала, что тайтай не хочет, чтобы Да-гунян выгодно вышла замуж, и совсем не думала, что за этим стоят такие корыстные интересы.
Цинъюань улыбнулась.
— В конце концов, никто не сможет это проглотить. Через пару лет, когда чиновничья карьера лаое будет вне опасности, усадьбу оставят как загородную резиденцию, а прочие поместья и лавки просто распродадут. Поэтому Да-цзецзе нельзя выдавать замуж в Хэнтан. Если выйдет, волей-неволей ей придется поручить надзор за имуществом. А, если надзор затянется и она что-нибудь присвоит, кости рук семьи Се переломятся внутри рукавов2, разве смогут они пойти к дому Кайго-бо за объяснениями?
Выслушав, Баосянь внимательно посмотрела на Сы-гунян.
— Гунян, сколько же отверстий в вашем сердце3?
— Одно, — беспомощно ответила Цинъюань. — Если бы по возвращении лаотайтай и отец могли поддерживать меня так же, как дедушка и бабушка Чэнь, мне было бы лень иметь даже это единственное. Но, сейчас иного пути нет. Если я не научусь просчитывать всё наперед, боюсь, меня изведут чужими кознями, а я и знать не буду.
Баосянь знала о её трудностях и уныло кивнула.
— А, как же Да-гунян… неужели гунян будет безучастно смотреть, как тайтай губит её будущее?
Цинъюань замолчала и, поразмыслив, произнесла.
— Мне не стоит говорить об этом прямо. Хотя я и знаю мысли Да-цзецзе, нельзя быть уверенной, что у Лянь-инян тоже нет намерения расторгнуть помолвку. Если в пылу разговора сорвется лишнее слово, я навлеку на себя славу сплетницы. Мне, как гунян из внутренних покоев, ни к чему ввязываться в подобные дрязги.
Она всегда сохраняла ясную голову, и порой эта ясность казалась окружающим холодностью. На самом деле ей тоже хотелось поддаться порыву, но её удерживало слишком много опасений. Каждый шаг она должна была трижды взвесить, ведь у других в случае беды был путь к отступлению, а за её спиной не было ни души.
Баосянь не стала возражать против такого решения. В подобных знатных поместьях каждый сам сметает снег перед своими воротами4, и, если бы они поменялись ролями, Да-гунян вряд ли стала бы предупреждать её.
Они вернулись в Даньюэсюань. Чуньтай поспешила принести чистой воды для умывания. Цинъюань присела к столу и заметив коробку со сладостями спросила откуда они.
Чуньтай ответила.
— Да-гунян велела Синьюй принести. Сказала, что это знаменитые в Ючжоу печенья с розой, просила гунян отведать.
Цинъюань взяла одну. Печенье было выполнено весьма искусно, с узором «Сорока на ветке»5. Она улыбнулась.
— Да-цзецзе слишком внимательна. Такая большая коробка, разве мне всё съесть? —с этими словами она велела Чуньтай принести тарелку, выложила шесть штук, а остальные убрала обратно. Обернувшись к Сяоси, она приказала. — Отнеси эту половину коробки назад Да-гунян. Поблагодари её от моего имени и обязательно передай ей лично в руки.
Сяоси послушно поклонилась и, несмотря на солнцепек, с коробкой в руках отправилась в Ханьсянгуань. Подойдя к лунным воротам, она издалека увидела Синьюй, которая присматривала за тем, как младшие служанки моют голову. Сяоси подошла и присела в поклоне.
— Сестрица Синьюй, наша Сы-гунян велела поблагодарить Да-гунян. Такой целой коробки нашей гунян не съесть, поэтому она велела вернуть половину.
Синьюй это показалось странным, но лишних слов она говорить не стала. Приняв коробку, она сказала.
— Можешь возвращаться, Да-гунян сейчас отдыхает.
Сяоси добавила.
— Наша гунян велела обязательно передать в руки Да-гунян.
Синьюй удивилась еще больше, но на словах подтвердила, что поняла. Как только Сяоси вышла за ворота, она поспешила в дом.
Цинхэ не спала. Она приподнялась на постели и спросила.
— Что случилось?
Синьюй улыбнулась.
— Непонятно, что с Сы-гунян. Обычно она очень любит сладости, а сегодня аппетит вдруг поубавился.
С этими словами она открыла крышку. Остальные шесть печенья с розой были уложены ровно, только та, что лежала сверху, была разломлена надвое, пара птиц с узора «Сорока на ветке», что прежде стояли на одном суку, теперь были положены спинами друг к другу, и каждый оказался на своем краю неба6…
Синьюй в оцепенении уставилась на Цинхэ.
— Что Сы-гунян хочет этим сказать?
Лицо Цинхэ стало мертвенно-бледным. Она поспешно вскочила и бросилась в комнату Лянь-инян.
Тем же вечером Лянь-инян, неся чашу со свеже-сваренной кашей из ласточкиных гнезд, вошла в кабинет Се Шу.
Лянь-инян не было и сорока, она всё еще сохраняла былое очарование. К каждой из женщин в своем доме Се Шу когда-то питал чувства, и благодаря былой привязанности их встречи проходили в теплой атмосфере, им всегда было о чем поговорить.
Лянь-инян искусно владела мастерством массажа аньцяо. Стоя за спиной Се Шу, она действовала своими тонкими пальцами с должной силой и нежно приговаривала.
— Лаое в последнее время слишком много трудится. Хоть я ничем не могу помочь, сердце мое изнывает от тревоги.
Се Шу отозвался глухим звуком.
— Не беспокойся. Раз Шэнь Жунь принял доклад, полагаю, он не станет его утаивать. Если Государь увидит его, то, конечно, поймет мои намерения. Если я не ошибся в расчетах, через день-другой должен прибыть устный указ о вызове.
Лянь-инян кротко поддакнула, и разговор затих.
Видя её молчание, Се Шу, напротив, полюбопытствовал. Погладив её по руке, он спросил.
— Хочешь что-то сказать?
— Нет… — тихо промолвила Лянь-инян. — Просто не знаю, когда Лаое вернется. Боюсь, что в ваше отсутствие в усадьбе произойдут перемены, и нам с дочерью не на кого будет опереться.
Слова эти были странными. Се Шу обернулся и спросил.
— Какие перемены могут произойти в усадьбе? Вы полноправные хозяйки, кто может посметь притеснять вас?
Тут настало время Лянь-инян показать свое искусство плача. Со слезами на глазах она трогательно прильнула к ногам Се Шу и, подняв голову, проговорила.
— Лаое, за всю жизнь я родила лишь одну Цинхэ. Она ваша старшая дочь, неужели Лаое не любит её?
— Цинхэ, моя плоть и кровь, как мне не любить её? — ответил Се Шу.
— Но сейчас кто-то замышляет против Цинхэ, желая разорвать её помолвку с домом Кайго-бо. Лаое, наша семья ведь не разорена. Если бы мы отступили перед трудностями, это одно, но сейчас, когда всё в порядке, разрушать собственное будущее, в чем здесь смысл? Цинхэ, чистая и честная гунян. Сегодня её обещают одному, завтра другому, ладно Цинхэ, но ведь и на лице лаое не будет блеска, — сказав это, Лянь-инян снова опустила голову и забормотала. — Лаое не нужно спрашивать, кто этот человек, вы и сами знаете. Когда дом Кайго-бо пожелал породниться, Тайтай прочила Эр-гунян, но те в итоге выбрали Да-гунян, и это не дает ей покоя до сего дня. Она хозяйка дома, браки детей в её руках, а я не имею права голоса. Поэтому я лишь боюсь, что в отсутствие Лаое всё изменится. В этот раз я пришла молить Лаое, ни в коем случае не соглашайтесь на расторжение помолвки. Вспомните нашу прежнюю привязанность и ради Цинхэ проявите заботу.
Выслушав это, Се Шу почувствовал, как в нем закипает гнев.
— Откуда взялись эти досужие сплетни? Даже если Тайтай впала в заблуждение, у Лаотайтай в сердце всё ясно, как в зеркале. Чего ты попусту боишься?
Лянь-инян, конечно, не сказала бы, что узрела божественную волю в вернувшихся от Сы-яту печеньях. Это было бы слишком нелепо, без всяких доказательств, и лишь навлекло бы гнев лаое. Поэтому она твердо заявила, что слухи пришли из двора Хуэйфанъюань. Лаое ни за что не пошел бы проверять это у лаотайтай, если бы та разгневалась на них за выведывание новостей из её покоев, Се Шу не смог бы снести такого позора.
— Лаое всем сердцем верит Тайтай, но знаете ли вы, что она за вашей спиной копит богатства, обдирая нас? — Лянь-инян горько усмехнулась. — К примеру, на днях те кувшины с вином, шесть или семь из них были нашей с двором «Гранатовых цветов» долей. Откуда у нас деньги? Всё сэкономлено, вытащено из щелей между зубов7! Она заставила нас отдать, а если не отдадим, грозила тронуть свадебные дары гунян, приданое невесток… Лаое, у вас под лампой темно8, и темноте этой нет конца. Если не вмешаетесь, этот дом рано или поздно окажется в кулаке у Ху Вэньчжоу.
Тут Се Шу нахмурился. Он никогда не вникал в дела внутренних покоев. Сегодня одна женщина в убытке, завтра другая, истину не разобрать в двух словах. Стоит одной прийти с жалобой, как тут же вырастает другая с не менее неприятным обликом. Все они его близкие люди, и он не хотел слушать, потому что не мог рассудить эти домашние дела и не желал быть ни для кого судьей.
Плач Лянь-инян вызвал у него головную боль, и последние остатки нежности испарились. Он грубо произнес.
— Довольно, я сам решу этот вопрос. Иди к себе.
Лянь-инян вышла из кабинета, ничуть не расстраиваясь в том, что не смогла добиться ласки лаое. В молодости она еще стремилась к любви и страсти, а теперь, в летах, заботилась лишь о детях. Раньше не было повода выплеснуть эту горечь, а сегодня, воспользовавшись делом Цинхэ, она вывалила всю накопившуюся в сердце грязь, чтобы лаое увидел истинное лицо Ху-ши. Считай, осталась в выигрыше.
На следующий день, как и предвидел Се Шу, устный указ Императора прибыл к дверям. Вся семья возликовала. Недавно им затыкали рты, не давая говорить, а теперь Государь дозволил открыть рот, и это был шанс лично изложить обстоятельства дела и вернуть утраченную славу.
Он отправился в Хуэйфанъюань проститься с лаотайтай.
— Матушка теперь может быть совершенно спокойна. Семья Се поколениями служила двору, и на моем веку не должно произойти осечки. Прибыв в Шанцзин, я всё разъясню Императору. Если удастся вымолить милость и искупить вину заслугами, даже если я паду в этом сражении, покой всей семьи будет обеспечен.
Такие слова были дурным предзнаменованием. Лаотайтай прикрикнула.
— Столь радостное событие, к чему эти мрачные речи! Раз тот Шэнь-чжихуэйши вызвался помочь, у тебя в Запретном дворце появился человек, на которого можно опереться. Смело отправляйся в путь.
Се Шу подтвердил, что понял. Перед уходом он взглянул на Ху-фужэнь и снова поклонился лаотайтай.
— За это время мы прошли через великие бури, и семье нужно быть единой. Как гласит древняя мудрость, оберегать простоту и придерживаться постоянства9. Если всё останется как прежде, это станет для меня величайшим подспорьем.
Лаотайтай была женщиной умной, и по этой единственной фразе тотчас всё поняла. Втайне она тоже была недовольна тем, что Ху-фужэнь поддалась корыстным помыслам, и ответила.
— В доме остаюсь я, и я всё еще могу распоряжаться этими людьми.
Ху-фужэнь слушала это, понимая, хоть лаое и не сказал прямо, речь шла о браке Цинхэ с да-гунзы Кайго-бо. Как эта новость дошла до Ханьсянгуань? В тот момент, кроме Цинъюань, никого рядом не было, а она близка с Цинхэ, несомненно, это она передала весть.
Ху-фужэнь кипела от ярости, но сейчас была вынуждена сдерживаться. Вся семья провожала лаое взглядами, пока тот, пришпорив коня, не умчался в сторону Шанцзина, и лишь тогда они вернулись во внутренние покои.
Когда все уже собирались расходиться, Ху-фужэнь всё же окликнула Цинъюань.
— Сы-яту, погоди немного, у меня есть пара слов к тебе.
Посторонние ушли. Цинъюань чувствовала некоторую досаду, она знала, что, вмешавшись в это дело, трудно будет остаться в стороне. Впрочем, бояться было нечего, у них с Ху-фужэнь и её дочерью накопилось слишком много старых и новых обид, и разойтись миром всё равно бы не удалось. Поэтому она с улыбкой отозвалась.
— Прошу Тайтай распорядиться.
Ху-фужэнь умела соблюдать приличия, лицо её оставалось спокойным. Она тихо сказала лаотайтай.
— В нашем доме прежде никогда такого не бывало, чтобы слова, сказанные в верхних покоях, тут же разносились повсюду. Сы-яту вернулась всего полгода назад, некоторых правил еще не знает, лучше бы ей о них напомнить.
Лаотайтай была в дурном расположении духа и не имела терпения выступать судьей, поэтому лишь подперла голову рукой и закрыла глаза.
Ху-фужэнь наткнулась на закрытую дверь, отчего на душе у неё стало неспокойно. Переведя дух, она обратилась к Цинъюань.
— Вчерашние слова, что я говорила лаотайтай, ведь это ты передала своей Да-цзецзе? Я знаю, что вы, сестры, дружны, но некоторые речи произносить не следует. В ином случае ничего страшного, но, если между родными людьми возникнет неприязнь, это будет твоя вина.
Выслушав это, Цинъюань склонилась.
— Тайтай справедливо поучает меня, однако вчера, вернувшись из Хуэйфанъюань, я не виделась ни с Да-цзецзе, ни с Лянь-инян. Только Да-цзецзе прислала мне коробку сладостей, а я не смогла столько съесть и вернула ей половину, отправив Сяоси в Ханьсянгуань. Сяоси — самая честная, никогда не болтает лишнего, Тайтай ведь должна это знать, — сказав это, она улыбнулась. — А, не случилось ли так, что Тайтай сама обмолвилась об этом в своих покоях и кто-то намеренно разнес весть? Я лишь гунян из внутренних покоев и не касаюсь подобных дел. Наставления Тайтай я запомню, но вину в том, к чему не причастна, принять не могу.
Она отвечала разумно и обоснованно, так что Ху-фужэнь не к чему было придраться. Сяоси всегда была её глазами и ушами, о любом движении в Даньюэсюань она докладывала тотчас, и раз Сяоси отправили в Ханьсянгуань, за это нельзя было зацепиться при допросе.
В глубине души она понимала, что кроме неё некому, но этот «хвостик» никак не удавалось ухватить, отчего сердце щемило от досады. Ху-фужэнь плотно сжала губы, когда она гневалась, уголки её рта привычно опускались, что мало вязалось с её обычным добросердечным видом.
Се лаотайтай, видя, что спор зашел в тупик, решила сгладить углы.
— Дело-то пустяковое, сказано было в праздной беседе, не стоит принимать всерьез. Неведомо, как это дошло до ушей Лаое, и он счел нужным дать наставление. Он заботится о детях, это похвально. Впредь не поминайте об этом. У детей и внуков свои судьбы, разве можем мы распоряжаться ими вечно?
Ху-фужэнь в доме Се всегда брала верх, а теперь получила два отказа подряд. Помимо обиды, она пала духом и со вздохом произнесла.
— Я больше не стану вмешиваться. Как бы то ни было, я исполнила свой долг законной матери, а будет ли в будущем лад или беда, моей вины в том нет.
Цинъюань и Баосянь вышли из Хуэйфанъюань. Всю дорогу они молчали, лишь улыбка на губах Цинъюань была чуть глубже обычной.
Она вышла на поле боя и до сих пор сражалась в одиночку. Сил у неё было недостаточно, поэтому ей требовалось использовать чужую силу против нее же,10 чтобы поубавить спеси Ху-фужэнь. Весточка Цинхэ была, с одной стороны, попыткой помочь сестре, а с другой, способом разжечь войну между Лянь-инян и Ху-фужэнь. Вернувшись в семью Се, она, наконец, уяснила одну истину, наблюдать за пожаром с другого берега11 куда менее утомительно, чем самой лезть в пекло.
***
Закат пробивался сквозь оконные рамы, рассыпая по полу ромбы света. Южные окна были распахнуты настежь, но не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра.
Двое хуанмэней принесли толстые свитки. Подойдя к порогу, они почтительно склонились и громко доложили.
— Дяньшуай, записи о входе и выходе у всех ворот дворца собраны, просим Дяньшуай взглянуть.
Как и обычно, из-за порога не последовало ответа. Хуанмэни поправили одежду и вошли. Просторный деревянный зал подпирали ряды колонн, в глубине, на растоянии почти в десять чжанов не было стен, и порой можно было увидеть проходящих мимо баньчжи держащимися за эфесы сабель. В самой глубине зала весело вращался семи-дисковый веер. Человек за столом, пользуясь последними лучами закатного солнца, неспешно перелистывал старые архивы.
Маленький хуанмэнь, вращавший веер, приглушенным голосом произнес.
— Дяньшуай, люди из ведомства хуанмэней прибыли.
Человек за столом даже не поднял глаз, лишь небрежно махнул рукой со свитком.
— Оставьте.
Хуанмэни подтвердили, что поняли, и осторожно сложили свитки на углу стола. Это была проверка Дяньцяньсы, проводимая раз в три месяца, которую Души лично сверял.
Костлявая рука с четко очерченными суставами протянулась и взяла один из свитков. Просматривая его, человек спросил.
— Цзедуши Цзяньнаньдао уже прибыл во дворец?
Хуанмэнь ответил.
— Четверть часа назад Император призвал его, сейчас аудиенция еще не закончена.
Человек за столом едва заметно шевельнул уголками губ.
— Четверть часа… время почти пришло…
Что именно «почти пришло», сказано не было. Хуанмэни украдкой обменялись взглядами, как вдруг снаружи послышались шаги. Оглянувшись, они увидели Души, который подошел и сложил руки в приветствии.
— Дяньшуай, Се-цзеши вышел из ворот Гунчэньмэнь и, в великой спешке, направляется в Дяньцяньсы.
- Первая у беседки у воды (近水楼台, jìn shuǐ lóu tái) — часть идиомы «Первой беседку у воды освещает луна», означающая преимущество благодаря близости к чему-либо или кому-либо. ↩︎
- Кости рук семьи Се переломятся внутри рукавов (胳膊折在袖子里, gē bo zhé zài xiù zi lǐ) — метафора для внутренних семейных проблем или убытков, которые скрывают от посторонних, чтобы не терять лицо. ↩︎
- Отверстия в сердце (心眼子, xīn yǎn zi) — образное выражение, означающее проницательность, хитроумие или скрытые намерения. ↩︎
- Каждый сам сметает снег перед своими воротами (各人自扫门前雪, gè rén zì sǎo mén qián xuě) — идиома, означающая, что каждый заботится только о своих делах. ↩︎
- Сорока на ветке (喜鹊登枝, xǐ què dēng zhī) — традиционный китайский узор, символизирующий добрые вести и счастье. ↩︎
- Каждый оказался на своем краю неба (天各一方, tiān gè yī fāng) — идиома, означающая долгую разлуку или жизнь в разных местах без возможности встретиться. ↩︎
- Сэкономлено, вытащено из щелей между зубов (牙缝里省下来, yá fèng lǐ shěng xià lái) — метафора предельной экономии на самом необходимом. ↩︎
- Темнота под лампой (灯下黑, dēng xià hēi) — идиома, означающая ситуацию, когда человек не замечает того, что происходит у него под самым носом. ↩︎
- Оберегать простоту и придерживаться постоянства (抱朴守常, bào pǔ шǒu cháng) — даосский принцип сохранения естественности и следования заведенному порядку вещей ↩︎
- Использовать чужую силу против нее же (借力打力, jiè lì dǎ lì) — тактический прием, заключающийся в использовании энергии противника для его же поражения. ↩︎
- Наблюдать за пожаром с другого берега (隔岸观火, gé àn guān huǒ) — идиома, означающая выжидательную позицию в чужом конфликте ради собственной выгоды. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
