Однако, как бы она ни досадовала, идти все равно пришлось. Девушки не похожи на мужчин, мужчина может отправиться странствовать по свету, и если ему что-то не по душе, он просто не возвращается. С девушками все иначе. Девушка, это ветка цветов, поставленная в вазу, пока она гунян, ее питает ваза родительского дома, а после замужества ее переставляют в вазу семьи мужа. Не стоит думать, что, найдя иной путь к спасению, можно ни о чем не беспокоиться. Новая ваза не всегда надежнее старой, и, если она не подойдет, старая ваза останется путем к отступлению. Если же у человека в жизни не остается пути к отступлению, это и есть настоящий тупик.
Цинхэ сидела в повозке и, нахмурившись, говорила Синьюй.
— В самом деле, Сы-гунян было бы лучше не возвращаться. Тот дом… от него на душе становится пугающе холодно.
Оставалось лишь надеяться, что в семье мужа все будет хорошо, а с родными можно поддерживать связь как с обычными родственниками. Синьюй кивнула.
— Я вижу, что Лаотайтай и Тайтай любят доводить дело до крайности. Сы-гунян уехала всего два дня назад, а Тайтай уже запечатала Даньюэсюань, слуг разослала по разным местам, будто Сы-гунян никогда и не существовало.
— Тогда зачем они велели мне идти и просить ее? — Цинхэ в гневе скомкала платок и заворчала. — Кто бы ни пошел мириться, все равно потеряет лицо, поэтому они попрятались за спины, а меня выставили вперед. Видимо, я для них вторая Цинъюань. Я все больше и больше презираю людей в этом доме.
Она роптала, но поделать ничего не могла, и пока они переговаривались, повозка уже прибыла к воротам семьи Чэнь.
Слуга у ворот, увидев выходящую из повозки девушку, поспешил вперед и сложил руки в приветствии.
— Кого ищет гунян?
Синьюй с улыбкой ответила.
— Позвольте спросить, это ли усадьба Хэнтанского Чэнь лаотайе?
Слуга подтвердил это и с улыбкой заметил.
— У вас хэнтанский выговор, неужели вы, почетные родственники нашего Лаое?
Синьюй взглянула на Цинхэ. Цинхэ на самом деле немного стыдилась называть себя, поэтому после некоторого колебания произнесла.
— Я дружна с вашей Да-гунян. Потрудитесь доложить ей, что пришла Цинхэ, она поймет.
Однако слуга семьи Чэнь был хитер, как обезьяна. Он оглядел гостью с ног до головы и спросил.
— В той усадьбе наша гунян принадлежит к поколению «Цин», неужели вы из семьи Се?
Цинхэ стало неловко, она кивнула.
— Прошу вас, окажите любезность, передайте мои слова.
У людей семьи Чэнь была одна хорошая черта, будь то хозяева или слуги, они никогда не чинили препятствий намеренно. Слуга пригласил ее подождать под навесом у входа.
— Входите, гунян, на улице солнце слишком печет. Погодите немного, я сначала доложу Лаофужэнь, а затем извещу нашу Да-гунян.
Цинхэ поблагодарила его и проводила взглядом поспешно ушедшего человека. Стоять в чужой усадьбе ей было весьма не по себе.
Вскоре слуга быстро вернулся и, подойдя, низко поклонился.
— Наша Лаофужэнь просит вас войти, гунян, следуйте за мной.
Цинхэ и Синьюй вместе прошли в задние покои, где Чэнь Лаофужэнь уже ждала их у дверей. Это была сухопарая и миловидная пожилая женщина. Она не стала важничать лишь потому, что они были из семьи Се, по-прежнему улыбалась, а ее тон оставался вежливым и добрым.
— В семье Се три барышни, позвольте узнать, которая вы по счету?
Цинхэ совершила поклон нафу перед Чэнь лаофужэнь и ответила.
— Отвечаю Лаофужэнь, я старшая дочь в семье. Когда Сы-мэймэй жила с нами, мы были с ней очень близки. Я только вчера услышала, что Лаофужэнь прибыла в Ючжоу и, что Сы-мэймэй тоже вернулась к вам. Я все это время беспокоилась о ней, поэтому сегодня осмелилась прийти без приглашения, прошу Лаофужэнь не взыскать.
Чэнь Лаофужэнь промолвила.
— Что вы, раз вы близки с нашей гунян, мы, разумеется, подметем двор в ожидании гостьи, — сказав это, она обернулась к служанке и распорядилась. — Быстро сходи посмотри, закончила ли Да-гунян свой туалет.
Заметив удивление Цинхэ, она улыбнулась.
— В нашей семье народу немного, не то что в вашей почтенной усадьбе, где младшим приходится по часам совершать утренние и вечерние приветствия. В нашем доме у каждого свои дела, с самого пробуждения. Лаотайе уходит на рыбалку на рассвете, а я совершаю утренние молитвы, поэтому мы освободили гунян от приветствий, пусть поспит подольше. Дети ведь любят поспать.
Слушая это, Цинхэ почувствовала, как на душе стало горько. В семье Се всегда было много сложных правил и церемоний. Они, будучи младшим поколением, никогда не знали, каково это, спать, пока солнце не поднимется на три шеста1. Теперь, размышляя об этом, она видела, что чужой дом и ее собственный, это поистине небо и земля. То, что Цинъюань смогла вернуться к своим истокам, было потерей для семьи Се, но для самой Цинъюань остаться в семье Чэнь великая удача.
Маленькая служанка отправилась во дворик гунян, а Чэнь лаофужэнь пригласила Цинхэ сесть. Настороженность по отношению к людям из семьи Се у нее все же осталась, и она произнесла полусерьезно-полушутя.
— Раз сегодня пришла старшая гунян, я широко открыла двери. Будь на вашем месте ваша Лаотайтай, разговор был бы иной. Наша гунян потеряла мать в два месяца от роду, она не желала брать чужую грудь, и я ложка за ложкой выкормила ее рисовой кашицей. Вам, гунян, неведомо, как это было трудно. Позже ваша почтенная усадьба потребовала ее к себе, я подумала, что это все же родная кровь, и позволила ей вернуться. Но, в вашей усадьбе Се бабушка ее не любила, а Ди-мать на каждом шагу расставляла ловушки, чтобы навредить, и в конце концов ее решили использовать, чтобы заткнуть дыру и отдать другому человеку… Боги и Будды, какая достойная семья может творить подобное?
Цинхэ покраснела и, опустив голову, прошептала.
— Слова Лаофужэнь заставляют меня сгорать от стыда.
Чэнь лаофужэнь продолжила.
— Это дело к старшей гунян не относится. Еще в Хэнтане я слышала, что старшая гунян помолвлена со старшим сыном Кайго-бо, а значит, вы, безупречная девушка, раз смогли приглянуться жене бо. Я хочу сказать лишь одно, если вы пришли навестить нашу гунян, чтобы просто поговорить и развлечься, я буду только рада. Но, если ради чего-то иного… — она не стала договаривать, лишь улыбнулась, и смысл был предельно ясен.
Цинхэ и без того чувствовала вину, и сердце ее забилось еще чаще. К счастью, вошла служанка и доложила, что гунян закончила умываться и просит Се да-гунян пройти к ней. Цинхэ встала и, поклонившись, произнесла.
— Будьте покойны, Лаофужэнь, мы с сестрой просто поговорим по душам, ни о чем другом и речи нет.
Чэнь лаофужэнь с улыбкой кивнула и велела проводить Се да-гунян. Цинхэ последовала за служанкой в сад. Один прекрасный вид сменялся другим, одна дверь следующей. Миновав три или четыре лунных ворот, они вошли в изящный дворик Линлунсяоюань. Издалека она увидела Цинъюань, стоящую на крыльце, ту же, что и прежде, в скромном платье, с беззаботной улыбкой на лице.
Увидев ее снова, Цинхэ ощутила в сердце мешанину чувств, которую не выразить словами. Тут была и вина, и стыд, ей даже было неловко смотреть сестре в глаза. Но, Цинъюань, очевидно, была куда великодушнее, чем она представляла. Она заговорила первой, весело промолвив.
— Да-цзецзе, не нужно ничего говорить, я знаю, зачем ты пришла.
Раз она знала цель визита, это избавляло Цинхэ от необходимости напрашиваться на неприятный отказ. Цинхэ опустила голову.
— Я и сама не хотела идти. Я знаю, что в семье Чэнь тебе живется куда привольнее, чем в семье Се.
Цинъюань по-прежнему не таила на нее зла. Она взяла ее за руку и повела в дом, говоря на ходу.
— Во всей семье Се только Да-цзецзе понимает мое сердце. Лаотайтай послала тебя, и тебе волей-неволей придется убеждать меня, говорить, что они были вынуждены отдать меня другому человеку. Как бы то ни было, вынужденно или нет, дело сделано, и отныне я не имею к семье Се никакого отношения. Посмотри, Да-цзецзе, сейчас я живу очень хорошо, с какой стати мне возвращаться в семью Се? Я буду очень рада, если Да-цзецзе станет часто заглядывать ко мне в гости, а о тех печальных делах больше не стоит и поминать.
И правда, Цинхэ долго обдумывала свои слова перед приходом, но Цинъюань сразу пресекла все попытки. Цинхэ вздохнула.
— Раз так, я не стану тебя уговаривать. Не скрою, вчера, когда Эр-гэгэ вернулся и рассказал обо всем, дома начался настоящий переполох. Лаотайтай позвала меня одну в боковой зал для совета, и даже мне было тошно это слушать. Я только что видела Чэнь лаофужэнь, эта Лаофужэнь совсем не похожа на нашу Лаотайтай. А ведь я раньше беспокоилась, боялась, что она меня невзлюбит и выставит за дверь.
Цинъюань ответила.
— Этого не могло случиться, моя бабушка добрейший человек, она сразу видит, кто хороший, а кто нет.
Цинхэ кивнула.
— В тот день, когда Лаотайтай отправила тебя в резиденцию командующего, я все боялась, что жизнь твоя не сложится, что станешь чьей-то инян и будешь выпрашивать кусок хлеба из чужих рук, всем известно, какое это горе! Потом, когда Чжэнлунь вернулся с вестями, я втайне обрадовалась. Я еще раньше говорила, будь то Сяо хоу-е или Шэнь-чжихуэйши, обе партии хороши, лишь бы ты была чжэнтоу фужэнь, тогда и лицо будет сохранено. Из четырех сестер мы с тобой самые близкие, а на вторую и третью мэймэй нечего и смотреть, у каждой будет своя судьба. Я лишь хочу, чтобы у нас двоих все было хорошо, а до их жизни или смерти мне дела нет!
Цинхэ была человеком искренним. Когда Цинъюань только вернулась в семью Се, она, как и остальные, не сразу приняла ее, но со временем они сблизились. Людям нужно больше общаться, с добрым человеком это легко, а с дурным и до нынешнего дня не дойдешь.
Цинхэ поинтересовалась.
— У вас с Шэнь-чжихуэйши уже все решено?
Цинъюань застенчиво улыбнулась.
— Можно сказать, решено…
Не успела она договорить, как из-под стола выскочил крошечный котенок размером с ладонь и тут же юркнул под шкаф. Цинхэ ахнула.
— Какой забавный котенок, те два пятнышка на мордочке, будто яньдзи нанесли.
Котенок появился недавно и очень дичился, хотя в глубине души и стремился к людям. Ночью он запрыгнул на кровать и проспал полночи под боком, прижавшись к ее руке, но сегодня утром, испугавшись множества людей, носился по комнате так, что хвост мелькал, а самого не видно.
— Его Дяньшуай принес, когда «сватал». Купил рыбы и соли, соблюл все обряды, прежде чем пригласить его в дом, — негромко произнесла Цинъюань.
Эту радость в глубине души ей было неловко показывать перед дедушкой и бабушкой, но у Цинхэ с Ли Гуаньлином тоже были прекрасные отношения, поэтому она могла ее понять.
Придержав рукав, она налила Цинхэ чашку чая. В том, как девушка склонила голову, проявилась вся ее нежность. Она улыбнулась.
— Да-цзецзе, он действительно очень хороший, прекрасно ко мне относится и знает, как почитать моих дедушку и бабушку. Раньше я слышала, что он человек властный и хладнокровный, и сама его боялась, но теперь постепенно узнаю его достоинства и сержусь на тех злых людей, что распускали о нем слухи, выставляя его шакалом, волком, тигром или леопардом2.
Цинхэ усмехнулась.
— Это в глазах влюбленного каждый — Си Ши,3 с чужими-то он не таков, как с тобой.
Цинъюань улыбнулась.
— Если ко всем без разбору относиться одинаково хорошо, и к близким, и к чужим, вот это и есть истинная беда.
Пока они болтали, на галерее появилась момо, чтобы доложить.
— Старшая гунян, Шэнь-чжихуэйши прислал людей с двумя повозками вещей, просит гунян лично проверить.
Цинъюань отозвалась. Она знала, что это те шестьдесят тысяч лянов серебра, и знала, что Цинхэ по возвращении непременно доложит обо всем Се лаотайтай, поэтому не собиралась ничего скрывать. Она улыбнулась.
— Сестра, пойдем со мной. Этот сад велик, я заодно покажу тебе всё здесь.
Цинхэ последовала за ней в передний зал. Когда они пришли, товар уже выгрузили из повозок, одинаковые большие деревянные сундуки, обитые гвоздями, заполняли всю комнату.
Чэнь лаофужэнь стояла рядом и, спрятав руки в рукава, бормотала.
— Наш гуе больно уж нетерпелив. Вчера на малую помолвку прислал столько всего, и сегодня опять. Если так пойдет, он всю управу чжихуэйши опустошит.
Цинъюань улыбнулась и сделала знак Баосянь пойти сорвать печати и открыть сундуки. Когда крышки подняли, все замерли в изумлении, в сундуках ровными рядами лежало белоснежное серебро вэньинь. Сумма, если подсчитать, была поистине огромной.
Чэнь лаофужэнь не понимала.
— Зачем он прислал столько серебра?
Цинъюань ответила.
— Он вчера сказал, что хочет дополнить мое приданое.
Сердце Чэнь лаофужэнь наполнилось радостью, она только и смогла вымолвить.
— По крайней мере, он внимателен. Наша чудесная гунян заслуживает такой глубокой любви.
Позже, когда Цинхэ прощалась, Цинъюань проводила ее до ворот и, держа за руку, сказала.
— Я не говорила Да-цзецзе, но в тот день Лаотайтай обманом заманила меня в резиденцию командующего, заранее не обмолвившись ни словом. Я вышла из дома с пустыми руками. Все украшения и сбережения, что дала мне бабушка, остались там, а ведь там добрых четыре или пять тысяч лянов. Если бы Лаотайтай искренне хотела моего возвращения, почему она не передала мои вещи через Да-цзецзе? Всегда так, такая именитая семья, а поступает мелочнее, чем в самом нищем доме. Мы-то свои люди, ладно, но что подумает гуе? Да-цзецзе, в будущем больше думай о себе. В таких делах, как помощь родительскому дому, старайся делать меньше, иначе твои, тяжким трудом накопленные средства, в конце концов осядут в чужих карманах.
Слова Цинъюань всегда были верны, Цинхэ согласилась и крепко запечатлела их в памяти. Вернувшись в усадьбу Се, она застала всю семью в ожидании вестей. Она без утайки выложила все, что видела сегодня.
— Пока я была там, Шэнь-чжихуэйши прислал в семью Чэнь серебро, чтобы пополнить приданое Сы-мэймэй. В десяти с лишним сундуках, сплошное серебро вэньинь, не меньше нескольких десятков тысяч лянов. Еще Сы-мэймэй спрашивала, почему ей не прислали шкатулку с украшениями, что осталась в Даньюэсюань? Она-то вернулась в семью Чэнь, а если бы действительно пошла к кому-то в инян без единого гроша за душой, как бы она выжила? Лаотайтай лишь велела ей вернуться, но у нее сердце полно обид, с какой стати ей возвращаться!
Об этом не стоило и говорить, когда двор Даньюэсюань запечатали, Тайтай распорядилась всем так, будто Цинъюань умерла, и, разумеется, изъяла всё дочиста. Тогда никто не думал, что Цинъюань когда-нибудь воспрянет, полагали, что она станет наложницей Шэнь Жуня до того, как в дом войдет законная жена, и гунян из семьи Му непременно изведет ее до смерти. Кто мог знать, что она, подобно рыбе, перепрыгнувшей через Врата Дракона, вернется вот так? Десятки глаз в доме уставились на Ху-фужэнь. Все думали, деньги еще не успели согреться, как на лицо легла черная тень позора, тайтай теперь окончательно потеряла лицо.
Но Ху-фужэнь не смутилась. Оправив край одежды, она произнесла.
— Ее вещи прибраны и сохранены. Я полагала, что, увидев свое добро, она захочет вернуться, но кто же знал, что она найдет столь высокую ветку? Теперь, когда ей присылают груды серебра в приданое, она, видать, больше ни во что не ставит прежнее.
При упоминании о грудах серебра сердце Ху-фужэнь пронзила острая боль. Откуда взялись эти деньги, другие не знали, а она-то знала! Шэнь Жунь с одной стороны выманил у нее огромную сумму, а с другой, пустил пыль в глаза, прикрываясь чужими дарами. Истинный хитрец. Обиднее всего было то, что она понесла колоссальный убыток, о котором нельзя было даже заикнуться. Чем больше она думала, тем сильнее закипала в ней несправедливость, но при людях ей пришлось сдержаться.
Лаотайтай от гнева не находила себе места. Она лишь громко хмыкнула, и в этом звуке послышалась сокрушительная сила.
Чжэнцзэ на их фоне был скорее человеком умеренным. Он сидел и, вздыхая, говорил.
— По мне, так бросьте это дело. Зачем прикладывать теплое лицо к холодной ягодице4?
Цю-ши тихонько дернула его за одежду, подавая знак замолчать. Вначале они надеялись, что его родная сестра Цинжу добьется успеха, но кто знал, что она превратится в подобие призрака, опозорив и себя, и братьев. Скоро должны были состояться военные экзамены, на лаое рассчитывать не приходилось, оставалось надеяться на Шэнь Жуня. Все цзиньцзюнь в окрестностях столицы подчинялись ему; стоило ему лишь бровью повести, и мужчины этого дома миновали бы множество преград.
Лишь досадно, что тайтай и Цинжу так настойчиво выживали Сы-яту. Теперь оставалось лишь надеяться, что их старшая ветвь не пострадает из-за их козней. Пусть бы она, помня о родстве, хоть немного помогла им.
Все были погружены в уныние, одна Ху-фужэнь хранила молчание, перебирая четки. Все, что она хотела сказать, за нее произнесла Сунь-момо.
— Лаотайтай, не печальтесь сейчас. Между девушкой и ее родным домом не бывает вечных обид, даже если кости сломаны, сухожилия связывают их5. Если Сы-гунян не хочет возвращаться, пусть не возвращается. Когда настанет день великого торжества, Лаотайтай сама отправится в управу чжихуэйши, неужто жених и невеста не отвесят вам земной поклон? Даже если Сы-гунян взлетит до небес, она все равно останется из семьи Се. Лаотайтай тогда просто предъявит им реестр населения, и пусть они не захотят признавать родство, это не беда. Пусть все знатные люди Ючжоу увидят, что чжихуэйши и его супруга идут против старших и не соблюдают древних обрядов. Тогда Сы-гунян не сможет поднять головы в кругу знати.
Лаотайтай, выслушав это, облегченно выдохнула и пробормотала про себя.
— Если она все же признает нас родственниками, дело не дойдет до таких крайностей. Но, если в ее глазах действительно больше нет меня и ее отца, то преподать ей урок будет вовсе не лишним.
_____________________________
- Солнце поднялось на три шеста (日上三竿, rìshàng sāngān) — идиома, означающая позднее утро, когда солнце уже высоко. ↩︎
- Шакалы, волки, тигры и леопарды (豺狼虎豹, cháiláng hǔbào) — образное выражение для обозначения крайне жестоких, опасных и злых людей. ↩︎
- В глазах влюбленного каждый — Си Ши (情人眼里出西施, qíngrén yǎnlǐ chū Xīshī) — идиома, означающая, что для любящего человека объект его чувств кажется идеальным и прекрасным, подобно легендарной красавице Си Ши. ↩︎
- Прикладывать теплое лицо к холодной ягодице (热脸贴冷屁股, rè liǎn tiē lěng pìgu) — идиома, означающая настойчивые попытки понравиться или угодить тому, кто настроен враждебно или безразлично. ↩︎
- Даже если кости сломаны, сухожилия связывают их (打断骨头还连着筋, dǎduàn gǔtou hái liánzhe jīn) — образное выражение, подчеркивающее неразрывность кровных уз. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
