Цинъюань была еще совсем юной гунян и не понимала, какой глубокий смысл кроется в так называемой «близости». Она знала лишь, что, когда радостно на душе, можно поцеловать в щеку или, самое большее, коснуться губ. Хотя мысли об этом заставляли ее смущенно краснеть, в том, чтобы быть ближе к любимому человеку, не виделось ничего предосудительного.
О, эта чудесная ночь! Снаружи сиял чистый лунный свет, в саду шелестела листва, а она висела у него на шее, словно горлянка. Это сладкое бремя, напротив, дарило ему ощущение надежности и покоя.
В его сердце разгорелось пламя. Она была так близко, что их носы почти соприкасались. Глядя на нее в упор, он видел ее лицо, чистое, лишенное малейшего изъяна, совершенное. Она сама потянулась за поцелуем, проникнув в самую глубину его сердца, но по своей наивности не ведала, к каким последствиям может привести пробужденное в мужчине желание.
Он слегка прищурился и мимолетно клюнул ее в губы.
— Ну, как?
Она покраснела, но не почувствовала никакого особого послевкусия, лишь ощутила прикосновение мягких губ, словно коснувшиеся ее своим оттиском… Однако все закончилось слишком быстро, не принеся должного удовлетворения.
— И, это весь поцелуй? — невинно спросила она, хотя чувство выполненного долга было вполне реальным.
Она не осознавала, насколько сильно, ее непроизвольное очарование и детская непосредственность, притягивают мужчину. Его дыхание стало прерывистым, и он тихо рассмеялся.
— Это всего лишь закуска для аппетита, впереди еще много чего будет. Настоящий поцелуй способен вытянуть само сердце.
Ей показалось, что он намеренно сгущает краски.
— Опять пугаешь!
— Не веришь? — он лукаво улыбнулся и, прижимая ее к себе, добавил. — Не веришь… я покажу тебе.
Он снова приник к ее губам, и, в этом тесном слиянии, Цинъюань, к своему изумлению, открыла, что между двумя людьми возможна столь запредельная нежность. Она почувствовала мужской аромат, тонкий, напоминающий запах драконьей слюны, который в мгновение ока заполнил все ее мысли. Она видела, с какой самозабвенностью он целует ее, и в чертах его лица читалось такое упоение, словно у ребенка, получившего желанную сладость.
Казалось, он очень доволен. Цинъюань украдкой подумала, раз он доволен, значит все хорошо, и ей тоже стало радостно. Но, когда он открыл затуманенные глаза и увидел, что она пристально смотрит на него, то невольно рассмеялся. Накрыв глаза ладонью и пресекая ее взгляд, он прошептал.
— Не смотри.
Когда занимаешься таким делом, смотреть нельзя, иначе ничего не выйдет. Цинъюань послушно закрыла глаза. Оказалось, что с закрытыми глазами ощущения совсем иные, это было подобно искре, способной разжечь пожар в степи.
Она слышала, как ее сердце бьется все чаще и чаще, а странное желание закричать наполняет горло. Он бережно, словно драгоценность, держал ее лицо в ладонях, то с неистовым напором, то с нежностью осенней луны над рекой, даря ей поцелуй за поцелуем. Сама, не зная почему, она издала томный стон, и этот протяжный звук заставил его на миг замереть.
Он, словно в ярости стиснул зубы, желая смять ее, растворить в себе, вплавить ее в свои плоть и кости. Цинъюань чувствовала то же самое. Она обнимала его за широкую спину и, хотя сил у нее было немного, старалась ответить ему тем же.
Затем, не прерывая ласк, они вдруг рассмеялись. Он спросил.
— Что ты делаешь?
Руки Цинъюань все еще крепко сжимали его спину. Смущенно и невинно она ответила.
— Я же обнимаю тебя.
Он завел руку за спину и почесал поясницу.
— А я подумал, что Да Юань Цзы запрыгнула мне на спину… — оставались места, до которых он не мог дотянуться, и он с шипением вдохнул воздух. — Как чешется!
Вряд ли нашлось бы много влюбленных, которые вот так, посреди ласк, принимались бы чесаться. Цинъюань принялась тереть его спину через одежду.
— Где? Здесь?
Он извивался то в одну, то в другую сторону, следуя за движениями ее пальцев, совсем как кот.
Цинъюань старалась изо всех сил, словно почесывание спины тоже было отличным способом укрепить взаимные чувства. На самом деле она не понимала, что он вышел из этой игры лишь потому, что боялся не совладать со своей решимостью. Чэнь лаофужэнь безгранично доверяла ему, раз позволила войти в девичьи покои в такой поздний час. Если бы они преступили черту до свадьбы, ему было бы нечего сказать в оправдание перед старшими.
Но, это не помешало ему подшутить над ней.
— У тебя ничего не чешется? Давай я и тебе почешу.
К сожалению, Цинъюань не попалась на его удочку.
— У меня есть Баосянь, мне твоя помощь не нужна. Почему ты вернулся в такое время? Ты что, за все эти дни в Шанцзине ни разу не мылся?
Он, разумеется, возразил.
— Я мылся каждый день.
Для изысканного Дяньшуай умывание было так же важно, как и еда. Однако раз уж она спросила, было бы невежливо не ответить, поэтому он придвинулся ближе и вдохнул аромат у ее шеи.
— Гунян сегодня мылась, пахнет очень сладко, я это чувствую.
Цинъюань слегка оттолкнула его, смущенно пробормотав.
— Конечно, я благоухаю, я приятно пахну, даже если не моюсь, — с этими словами она поднялась и спросила. — Хочешь воды? Я налью тебе чашку.
Он покачал головой, и в его взгляде промелькнула двусмысленность.
— Гунян только что угостила меня ароматным чаем, так что сейчас я не жажду.
Цинъюань сначала не поняла, а когда до нее дошел смысл его слов, запинаясь, произнесла.
— Не… не смей надсмехаться надо мной, а то я… я рассержусь.
Тогда он подошел и обнял ее, сказав со смехом.
— Это лишь нескромные речи между мужем и женой, посмеялись и полно, не вздумай сердиться.
Она снова заупрямилась.
— Кто это с тобой муж и жена…
— Ты, — он обхватил ее лицо ладонями, снова поцеловал в пухлые алые губы и, заключив в объятия, глубоко вздохнул. — Что же делать, один день разлуки подобен трем осеням…
Даже у сурового Даньшуайя бывают моменты нежной привязанности. Цинъюань обхватила его за талию и тихо сказала.
— У меня так же… На днях бабушка принесла мне свадебное платье. Я примерила его и только тогда почувствовала, что действительно выхожу замуж.
Он с улыбкой спросил.
— Неужели замужество за мной кажется тебе сном? А я каждый день сетую на то, что время тянется слишком медленно, и на то, что с границы не приходят добрые вести. Впрочем, сегодня доставили письмо с почтовым голубем, говорят, отряд Цзиньцзюнь, посланный на подмогу, помог Се-цзеши захватить крепость Шибаочэн. За этот проход пришлось заплатить более чем двадцатью тысячами жизней, а число захваченных и уничтоженных тубо составило всего шестьсот человек. Государь хоть и рад, но пребывает в печали. Говорит, не стоило тогда так держаться за престиж, что привело к таким потерям воинов и полководцев.
Цинъюань, услышав это, огорчилась.
— Раньше Лаое не желал штурмовать крепость Шибаочэн, из-за чего его взгляды разошлись с мнением Государя. Теперь, когда битва окончена, Государь осознал, что его тогдашнее упорство было оправданным. Полагаю, заслуги и проступки уравновешивают друг друга, так что Лаое не должны слишком сильно притеснять.
Шэнь Жунь потянул ее за собой на кушетку и, лениво усевшись, промолвил.
— Такова воля небес. Не будь у Цзеши этих невзгод, не видать бы мне моего нынешнего положения. У него заслуги и проступки гасят друг друга, а у меня есть надежда на повышение. Государь и раньше хотел назначить меня цзедуши, но при дворе всегда было спокойно, и удобного случая не представлялось. Теперь же чин почти у меня в руках. Лулунская армия охраняет Ючжоу, прежний цзедуши смещен, и управление фактически давно в моих руках. Теперь для назначения есть законный повод, и Государь не станет чинить препятствий.
Цинъюань кивнула. Видя, что его карьера процветает, она тоже радовалась. Однако, едва взяв его за руку, она почувствовала на его ладони мозоли. Перевернув его руку, она принялась поглаживать ее и с сочувствием спросила.
— Эти десять с лишним дней в Шанцзине у тебя, верно, не было ни минуты покоя?
Он улыбнулся.
— В ямыне скопилось немало дел. За эти два дня я со всем управился, чтобы со спокойной душой сыграть свадьбу.
В ее глазах заплескался мягкий свет. Взглянув на него, она снова опустила взор и погладила его ладонь.
— Это всё из-за меня ты так занят.
Опасаясь, что она примет это слишком близко к сердцу, он вполголоса произнес.
— Мне это в радость. К тому же я занят не только из-за свадьбы, дел в ямыне и так всегда в избытке. Мозоли на руках, пустяки, это от верховой езды… Не хочешь ли взглянуть на другие места?
Цинъюань мгновенно поняла намек и, покраснев, шутливо ударила его.
— Опять ты болтаешь чепуху!
Получив пару тумаков, он воскликнул.
— С тех пор, как я вернулся в столицу, никто не смел меня бить, и только женушка распускает руки, — в конце его голос прозвучал даже с некоторой обидой.
Она принялась утешать его, поглаживая по руке.
— Я ведь бью совсем не больно… Если тебе обидно, можешь и ты меня ударить пару раз.
Разве мог он поднять на нее руку? Он рассмеялся.
— Бить женщину, да где это видано? — он покачал головой. — Я не бью женщин, особенно своих.
Это было похвально. Когда она жила в Хэнтан, у дедушки был племянник, который постоянно бил свою супругу. Каждый раз, когда та тетушка приходила в гости, ее лицо и руки были в синяках, а, чтобы сохранить лицо, ей приходилось твердить, будто она на что-то наткнулась. Это было поистине жалко.
Прижавшись к нему, она спросила.
— Можно ли считать, что война за крепость Шибаочэн закончилась?
Он подтвердил.
— Люди, посланные из Юлунчжи, первыми доставили вести. После сражения нужно пересчитать и привести в порядок войска, так что цзеши вернется в столицу официально не раньше, чем через месяц. Завтра я подготовлю дары и приду просить о назначении срока, чтобы поскорее сыграть свадьбу и поскорее родить сына.
Цинъюань от этих слов залилась краской.
— Ты только и думаешь, что о сыне…
Он на мгновение запнулся и с улыбкой ответил.
— Не только о сыне, а о том, чтобы видеть тебя каждый день. Я знаю, что ты слишком молода, и сейчас роды могут плохо сказаться на твоем здоровье.
Впрочем, подготовку к деторождению можно было начать заранее, она и не подозревала, что именно это он ценил превыше всего.
Как и было оговорено, на следующий день он прибыл просить о назначении даты. Визит Дяньшуаня для поднесения свадебных даров был обставлен с большим размахом. Цинъюань понимала, он хочет придать ей веса в глазах окружающих. Что бы ни болтали снаружи, он твердо намерен превознести ее, раз уж выбрал человека, не отступит. Иногда она и сама не понимала, откуда в нем такая непоколебимая уверенность.
Она сидела в соседнем боковом покое и слушала, как они выбирают день и обсуждают список даров. В конце концов остановились на шестом дне одиннадцатого месяца.
Баосянь с улыбкой поклонилась ей.
— Поздравляю, гунян. Осталось ровно три месяца.
Цинъюань мысленно подсчитала, три месяца… Если начать готовиться понемногу, то времени должно хватить.
Однако он был занят и, назначив дату, поспешил вернуться в Шанцзин. Поскольку в семье Шэнь не было старших, кто мог бы заняться хлопотами, а Фанчунь сейчас была в положении и ей было нелегко утруждать себя, Цинъюань пришлось самой входить во все тонкости.
В тот день в усадьбу чжихуэйши ее пригласил слуга, сообщив, что двор, предназначенный для новобрачных, заново обустроен, и просил гунян осмотреть его. Вместе с Баосянь она обошла всю усадьбу, внимательно осматривая каждый уголок. Слуги в усадьбе Шэнь исполняли свои обязанности исправно, однако расходы порой казались сомнительными. Например, шкаф, инкрустированный перламутром, который в лавках стоил не больше ста лянов, в их гроссбухах значился по цене вдвое выше. В конце концов, в этом и заключалась трудность отсутствия хозяйки в доме. Шэнь Жунь мужчина, и даже если он понимал, что расходы завышены, у него не было ни времени, ни сил вникать в такие мелочи.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
