А-Лэ оставалось лишь в очередной раз проклинать Се Яньлая за то, что он не даёт сяоцзе отдохнуть.
Хотя Се Яньлай бродил невесть где, Чу Чжао сразу же разузнала, где он находится. За городом, на месте сбора тел погибших.
Наступила ночь. На пустыре за городскими стенами горели факелы, освещая плотные ряды трупов. Здесь лежали лишь тела простых жителей, павших воинов складывали в другом месте.
Погибших горожан забирали выжившие родственники, но были и те, кто сгинул всей семьёй. К этому часу больше половины тел уже накрыли соломенными циновками, остальные же так и лежали обнажёнными — убитых было слишком много, и циновок на всех не хватало.
Среди тел замер человек, словно совершая обход, а, быть может, просто погрузившись в свои мысли.
Он был в чёрных одеждах, и блики пламени плясали на его лице, словно очерчивая призрачные узоры.
— В войне больше всего страдают простые люди, — тихо проговорила Чу Чжао, подходя к нему. — Мы пришли слишком поздно и не успели спасти их из пучины страданий1.
— Пучина страданий, — повторил за ней Се Яньлай. — Возможно, они и не знали, что находятся в ней, как не знают и того, покинули ли её теперь.
Пока сражения не закончатся, жизнь будет полна тревоги. Сегодня они отбили этот город, но никто не даст гарантии, что завтра его не потеряют вновь. Чу Чжао на мгновение замолчала — она и вправду не имела права говорить, что спасла народ из пучины бед.
Она окинула взглядом окрестности: среди погибших были и старики, и дети. В той, прошлой жизни всё было точно так же. Она надеялась, что в этот раз всё сложится иначе, но итогом снова стали междоусобицы и разорение.
Чу Чжао тихо произнесла:
— Ты ведь ещё не знаешь, что произошло в городе? Воины Сяо Сюня свирепствовали без меры и истязали народ. Это так напугало перешедшие на его сторону знатные семьи, что те осознали: он не мудрый правитель. Они убедили жителей всего города поднять шесты как знамена, застав гарнизон врасплох. Только поэтому город удалось взять так легко.
— Напугало? — Се Яньлай пренебрежительно усмехнулся. — Неужели эти знатные семьи могли так испугаться страданий простого народа? Будь они столь пугливы, разве примкнули бы к мятежу Сяо Сюня в самом начале?
Чу Чжао слегка нахмурилась:
— Ты хочешь сказать, что этим семьям нельзя доверять? Я и сама это знаю. В конце концов, раньше они подчинились Сяо Сюню, и назвать их невиновными нельзя. Просто сейчас не время взыскивать с них за предательство…
Се Яньлай оборвал её:
— Я не это имел в виду.
— Тогда что же? — спросила Чу Чжао.
Се Яньлай отвёл взгляд:
— Ничего.
«Что за человек», — подумала Чу Чжао и сказала:
— Се Яньлай, разве есть что-то, что ты не можешь мне сказать?
Се Яньлай невольно рассмеялся:
— С чего бы это мне не иметь от тебя секретов? Я…
Он не успел договорить — к ним поспешил офицер, громко выкрикивая:
— Чу Хоу, срочное письмо из столицы!
Се Яньлай замолчал, а Чу Чжао обернулась:
— Это письмо от императора?
Офицер кивнул:
— Есть от Его Величества, а также от Се-гунцзы и других.
Пока она была в походе, письма из столицы приходили постоянно. Сяо Юй в подробностях описывал свои будни, а Се Яньфан излагал государственные дела одно за другим. Он даже велел чиновникам из разных ведомств писать ей отчёты. Разумеется, он не собирался по-настоящему обременять её управлением страной — большинство вопросов Се Яньфан решал сам. Он лишь хотел, чтобы она оставалась причастной ко всему, будто по-прежнему восседает на высоком троне в зале совета.
В глазах Чу Чжао мелькнула улыбка, но не успела она ничего сказать, как стоявший рядом Се Яньлай зашагал прочь.
— Эй! — окликнула она его. — Мы же ещё не договорили.
Се Яньлай даже не обернулся, лишь махнул рукой и быстрыми шагами направился в другую сторону.
— Няннян, вот письмо от Его Величества, — офицер подошёл к Чу Чжао и почтительно протянул первый конверт.
Чу Чжао ещё раз взглянула вслед уходящему Се Яньлаю. Что ж, раз он не хочет говорить, она не станет допытываться — здесь и впрямь было не место для бесед. Приняв письмо, она направилась в город.
— Его Величество снова написал целую гору, — заметила Чу Чжао, разглядывая пухлый конверт в своих руках, а затем посмотрела на те, что остались у офицера. — А где письмо от Се-гунцзы?
Офицер поспешно вытянул одно и с улыбкой ответил:
— Вот это.
Чу Чжао взвесила его на ладони — совсем тонкое.
— Почему Се-гунцзы в этот раз так немногословен? — удивилась она и тут же вскрыла конверт. Внутри лежал всего лишь один бумажный оберег.
Замешкавшись, Чу Чжао подняла его, чтобы рассмотреть при свете фонарей у городских ворот. Что это ещё такое?
Шедший рядом офицер присмотрелся и улыбнулся:
— Это же оберег «Пинъань жуи»2 из столичного Храма Великого Будды. Когда я уходил в поход, родные раздобыли такой же и для меня.
Чу Чжао не сдержала смешка:
— Неужели он тоже верит в подобные вещи?
Офицер ответил с улыбкой:
— Няннян сейчас на войне, Се-гунцзы беспокоится. Когда на душе тревожно, лишний раз довериться богам и буддам кажется надёжнее. Моя супруга, например, поклонилась всем божествам, до которых смогла дотянуться.
Чу Чжао весело рассмеялась.
Стоя в тени за городскими стенами, Се Яньлай обернулся и посмотрел на Чу Чжао, скрывающуюся за ярко освещёнными воротами.
Что он имел в виду? Война — вот что это значило.
Война всегда требует жизней, и победа всяко лучше поражения. Неужели он должен был упорствовать в своих подозрениях и говорить, что жители Ханьцзюня, возможно, вовсе не были истерзаны воинами Сяо Сюня, но вместо этого были запуганы, подстрекаемы и обмануты кем-то другим, из-за чего и вспыхнула междоусобица?
К чему бы привели эти слова? К тому, что горы тел на этой земле — не вина Сяо Сюня, а результат действий самой императрицы?
Кто-то и впрямь творит зло, и впрямь бессердечен, но то, что он делает сейчас — оберегает её, позволяет ей сокрушать любые преграды и сиять в полную силу.
Неужели он должен втоптать её в грязь, чтобы она мучилась не только от физической усталости, но и от душевных терзаний?
Бессмысленно.
Се Яньлай снова перевёл взгляд на ряды мертвецов.
Всё это бессмысленно. Жизнь и смерть, слёзы и смех — лишь игра в чьих-то руках.
Он отвёл глаза, развернулся и быстро исчез в ночной темноте.
Чу Чжао почти не спала всю ночь — только к утру она закончила разбираться с многочисленными делами Ханьцзюня и дочитала присланные из столицы письма.
Письмо Сяо Юя она оставила напоследок — прочитать за едой, чтобы успокоить сердце и душу.
— Почитайте письмо Его Величества, сяоцзе, а пока поешьте, искупайтесь, переоденьтесь и поспите как следует, — А-Лэ стояла рядом, кормя её с ложечки горячим супом, чтобы освободить руки хозяйки.
Чу Чжао откинулась на спинку стула, принимая заботу А-Лэ, и лениво вскрыла письмо, как вдруг что-то вспомнила и резко выпрямилась.
А-Лэ едва успела отвести ложку, чтобы не ткнуть ей прямо в лицо.
— Есть ещё одно дело, — сказала Чу Чжао. Отложив письмо Сяо Юя, она разложила чистый лист и взялась за кисть. — Нужно отдать распоряжение.
А-Лэ обречённо вздохнула, но не стала отговаривать её от работы. На войне по-другому нельзя: стоит полководцу хоть на миг сомкнуть глаза, как удачный момент будет упущен, что обернётся тяжёлыми потерями.
Поставив чашку с супом, А-Лэ отправилась в кухню проследить за горячей водой и обедом.
Чу Чжао быстро закончила писать и позвала Сяомань.
Сяомань, только что прилегшая в соседней комнате, раздражённо выскочила к ней:
— Что ещё случилось!
Чу Чжао с улыбкой протянула ей письмо:
— Передай это Дин Дачую. Пусть пришлёт людей в Ханьцзюнь, чтобы разузнали всё о недавних беспорядках.
Сяомань что-то проворчала про спешку, взяла письмо и уже собралась выйти, как в комнату вбежала А-Лэ, едва не столкнувшись с ней.
— Сяоцзе! — взволнованно крикнула она. — Се Яньлай исчез!
- Пучина страданий (苦海, kǔhǎi) — буддийский термин, обозначающий мир сансары, исполненный горестей и боли. ↩︎
- Пинъань жуи (平安如意, píng’ān rúyì) — традиционный китайский амулет, символизирующий спокойствие и исполнение желаний. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
