Чу Чжао стояла перед главным залом, пока силуэт Дэн И не скрылся из виду, и ещё долго не шевелилась.
Из зала доносились звуки чтения Сяо Юя, а евнухи и запретная гвардия, стоявшие снаружи, хранили безмолвие.
Сяомань стояла неподалёку и не торопила её.
Весь Императорский город казался тихим и мирным; от той кровавой резни, перевернувшей всё вверх дном, не осталось и следа. Таков уж Императорский город: мёртвых мгновенно вычёркивают из памяти, и всё переходит к новому хозяину.
Если судить по времени, в той жизни в эту пору во внутренних покоях уже жила новая императрица из рода Лян, и в этот самый миг она, должно быть, резвилась в саду. Чу Чжао словно услышала девичий смех; её опущенные вдоль тела руки сжались в кулаки, а взгляд слегка омрачился. Вдруг в поле её зрения появилась чья-то фигура.
Он шёл медленно, но уверенно, шаг за шагом приближаясь к ней.
Мрачность во взгляде Чу Чжао рассеялась, и она просияла в улыбке.
— А-Цзю! — она помахала ему рукой.
Се Яньлай нахмурился:
— Дянься, ваш покорный слуга Се Яньлай.
Всё ещё зовёт его по прозвищу. Неужели не понимает, каков теперь её статус? Не боится, что другие упрекнут её в несоблюдении приличий? Се Яньлай краем глаза огляделся вокруг: евнухи, запретная гвардия и служанки стояли смирно, не смея даже поднять глаз.
«Хм», — усмехнулся про себя Се Яньлай.
— Се Яньлай, — покладисто исправилась Чу Чжао и сделала шаг ему навстречу. — Есть ли ответ от моего отца?
Её глаза сияли, а радость так и переполняла её. Насколько велика была эта радость? Се Яньлай понимал: даже если бы он сказал, что ответа нет, девушка всё равно осталась бы счастливой. Потому что у неё появилась надежда.
Письмо было отправлено, отец его получит, и он обязательно ответит.
Се Яньлай отвёл взгляд:
— Есть.
Он потянулся было за письмом, но Чу Чжао уже поманила его за собой:
— Пойдём внутрь, там и поговорим. — И она направилась в зал.
Се Яньлай огляделся по сторонам. Евнухи и стражники, стоявшие снаружи, всё так же ничего не видели и не слышали, а та служанка и вовсе сверлила его взглядом, словно готова была силой затащить внутрь, если он не подчинится. Се Яньлай покосился на соседнюю комнату, откуда доносились приглушённые объяснения учителя и ответы Сяо Юя, и вошёл следом.
Рядом с кабинетом Сяо Юя у Чу Чжао тоже была своя комната для занятий. Сяо Юй учился, и она училась тоже.
— Садись здесь, — Чу Чжао указала на место у окна и сама первая опустилась на стул.
Се Яньлай не собирался засиживаться; он подошёл и, не дожидаясь, пока она снова заговорит, протянул ей письмо:
— Только что прибыло.
Чу Чжао радостно приняла его и, забыв о Се Яньлае, тут же вскрыла конверт.
— Я… — начал было Се Яньлай.
— Угу, — отозвалась девушка, — я сначала прочту письмо.
Се Яньлай открыл рот, но замолчал. Уходить он не стал: Чжан Гу не мог войти сюда, но он подробно всё пересказал ему. Вдруг эта девушка, прочитав письмо, захочет о чём-то спросить? Хотя вопросы наверняка будут пустяковыми, к тому же было ещё одно дело…
Он мельком взглянул на неё. Чу Чжао, держа письмо обеими руками, сидела у окна и читала с благоговейным и серьёзным видом. Ладно, подождёт немного.
Се Яньлай отвёл взгляд — смотреть на неё было неудобно, оставалось только разглядывать комнату. Было видно, что обстановку сменили совсем недавно: книжные полки ломились от свитков, на столе вперемешку лежали кисти, тушь, бумага и тушечницы, а также разбросанные записи и трактаты. Кроме того, здесь стояли доска для игры в го и цинь, и даже висели лук с мечом — всё это выглядело беспорядочно, но в то же время как-то непринуждённо.
Что она делает? Когда устаёт от чтения, письма, музыки или го, берётся за лук или упражняется с мечом?
Се Яньлай не удержался и скептически скривил губы.
— А-Цзю-гунцзы, — А-Лэ, сияя улыбкой, подошла с подносом в руках. — Присаживайтесь, выпейте чаю.
— Не нужно, — ответил Се Яньлай и снова нахмурился. — Что это за запах?..
— Это целебный чай, — пояснила улыбчивая А-Лэ. — Ваши старые раны ещё не затянулись, а вы снова ввязались в бой. Сяоцзе сказала, что ваше тело нужно восстанавливать постепенно, нельзя оставлять всё как есть.
Се Яньлай насмешливо фыркнул.
— Чего ты смеёшься? — обиделась А-Лэ. — Это мой целебный чай, мои снадобья — самые лучшие! Если бы ты раньше не принимал мои пилюли, разве смог бы так быстро поправиться? Не то что сражаться, ты бы сейчас едва ходить учился!
«Разве в дороге эта девчонка не была немой, как рыба?» Се Яньлай вскинул брови:
— И как же ты докажешь, что это заслуга твоего лекарства? А если я просто от природы одарён крепким здоровьем?
А-Лэ протянула ему чашку:
— Да ты выпей! Выпей, а когда вернёшься, сам почувствуешь, что тело меньше болит. Тогда и узнаешь, то ли это твоя «природная одарённость», то ли мои, А-Лэ, чудесные руки, возвращающие весну1.
Пока они препирались, Чу Чжао отложила письмо, но всё ещё выглядела рассеянной. Заметив это, Се Яньлай обернулся:
— Чжан Гу неудобно было входить, он всё передал мне. Есть что спросить?
Чу Чжао посмотрела на него отсутствующим взглядом и невнятно отозвалась — казалось, она услышала его, а казалось, и нет. Се Яньлай перевёл взгляд на письмо в её руках, поджал кулаки и спросил:
— Что там с делом твоей а-нян?
Такое смятение мог вызвать только ответ о матери. Жива она или мертва?
Чу Чжао сфокусировала на нём взгляд и кивнула:
— Мой отец сказал, что моей а-нян действительно больше нет.
Значит, часть надежд всё же рухнула.
— Раз твой отец так сказал, не стоило слишком доверять слухам, — произнёс Се Яньлай.
Какой прок верить сплетням? Это лишь лишний повод для печали. Нет веры — нет надежды, а нет надежды — не будет и разочарования.
Когда он только попал в дом рода Се, тамошние гунцзы и слуги обманывали его: «Твоя нян не умерла, она взяла много денег и ушла. Скорее пролезай через собачий лаз и беги искать её».
Он никогда им не верил.
Они молча стояли друг напротив друга. А-Лэ осторожно поставила поднос на стол и тихо отступила.
— Однако, — Чу Чжао вдруг снова расплылась в улыбке, — хоть моей а-нян и нет, люди, которых она оставила, всё ещё защищают меня.
Сказав это, она посмотрела на Сяомань, стоявшую в зале. Се Яньлай тоже проследил за её взглядом.
Сяомань, которая до этого стояла у двери, отвернувшись, почувствовала на себе их взоры. Она широко раскрыла глаза и насторожилась:
— Что?
— Сяомань, отец мне всё рассказал, — с улыбкой проговорила Чу Чжао. — Вы не люди моего отца. Вы — люди моей матери.
Глаза Сяомань округлились ещё сильнее. Она напряглась, словно кошка, и отступила на шаг:
— Ч-что?
— Ты не бойся, отец мне всё поведал. Он не станет винить вас за самоуправство, — ласково сказала Чу Чжао.
Лицо Сяомань стало совсем странным:
— Да о чём… о чём ты вообще говоришь?!
— Моя а-нян не была какой-то деревенщиной, как гласили слухи. Хоть она и происходила из семьи местных шэньши, она была образованной, мудрой и милосердной. Отец пишет, что в пограничном округе часто случались войны, люди теряли кров. Она заботилась о многих, кто остался без дома: о стариках, лишившихся детей, и о сиротах, потерявших родителей, — Чу Чжао читала письмо, и её глаза сияли. — После её смерти эти люди, желая отплатить за доброту, решили последовать за генералом, чтобы разить врагов. И хотя мой отец был против, все они по собственной воле обучались военному делу…
Она посмотрела на Сяомань.
— Вы тайно прибыли в столицу, скрыв это от моего отца. Он говорит, что не винит вас, а, напротив, благодарит. Он написал, что моя а-нян на том свете тоже была бы вам признательна.
Лицо Сяомань то бледнело, то краснело; она выглядела так, будто не знала, рассердиться ей или рассмеяться.
— Тьфу! — бросила она. — Кому нужна благодарность твоего отца!
Она даже не пыталась скрыть свой гнев.
Чу Чжао кивнула:
— Я знаю. Вы ненавидите моего отца. Ненавидите его за то, что пограничный округ охвачен войнами, из-за чего вы лишились домов и близких. И ненавидите его за смерть моей матери.
Она склонила голову, глядя в письмо.
— Моя а-нян изнуряла себя заботами об отце, истратив все душевные и физические силы, поэтому и не смогла пройти через врата призраков, когда рожала меня.
Сяомань холодно усмехнулась:
— Да, верно. Если бы не твой отец, твоя нян не оказалась бы в таком положении! Если бы твой отец не довёл нас до того, что нам некуда было податься, ты…
Она в гневе взмахнула рукавом, не в силах продолжать, и резко отвернулась.
Чу Чжао хотела что-то сказать, но Се Яньлай, до этого хранивший молчание, заговорил первым.
— Вот, — он достал ещё одно письмо. — Чжан Гу сказал, что это твой отец передал для неё.
Он кивнул подбородком в сторону отвернувшейся девушки.
Сяомань снова обернулась, её лицо выражало крайнее изумление и недоверие.
Чу Чжао нисколько не удивилась: то, что отец лично написал письмо, чтобы утешить эту девочку, было сообразно истине и долгу.
Увидев, что Сяомань настороженно отказывается брать послание, она подала знак А-Лэ. А-Лэ всё поняла, взяла письмо из рук Се Яньлая и всучила его Сяомань.
— Ты посмотри скорее, — сказала она. — Посмотри, что пишет наш генерал.
Сяомань хотела было отбросить письмо, но, заметив знак на конверте, замерла. Крепко сжав его в руке, она фыркнула и размашисто вышла вон.
А-Лэ ничуть не винила её за такое отношение. Ну и пусть у неё странный нрав, зато она, не щадя жизни, бросалась в гущу схватки, чтобы защитить сяоцзе. Не то что Чу Тан-сяоцзе: нрав у той добрый, но случись беда — она не только не защитит сяоцзе, но ещё и вытолкнет её вперёд.
— Она спряталась, чтобы прочесть письмо, — сказала она. — Пойду украдкой присмотрю за ней, а то вдруг порвёт.
Она вышла и встала у дверей зала, пристально глядя на Сяомань, которая забилась в угол и читала письмо.
В зале остались только Чу Чжао и Се Яньлай.
— Яньлай, — сказала Чу Чжао, — присаживайся, поговорим.
Се Яньлай нахмурился, но на этот раз ничего не возразил и сел напротив Чу Чжао.
Чу Чжао указала на стол и добавила:
— Пей чай.
Се Яньлай поднёс чашку к губам, выпил всё одним глотком и до дна, но едва не выплюнул содержимое. Прикрыв рот рукавом, он воскликнул:
— Ты это специально, что ли? Тем снадобьем, что ты приготовила раньше, я чуть не подавился, а теперь этот чай — горький до смерти!
Чу Чжао улыбнулась и пододвинула стоящее на столе блюдо с фруктами:
— Тут есть цукаты, скорее съешь один.
- Чудесные руки, возвращающие весну (妙手回春, miàoshǒu huíchūn) — образное выражение, описывающее высокое мастерство врача, способного исцелить даже безнадёжного больного. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
