Из-за того что Тань-сяоцзе далась родителям с большим трудом, она была окружена безмерной заботой и любовью. Она редко покидала дом и в повседневной жизни общалась лишь с ровесницами из числа родственников или близких друзей семьи. Но даже из этого тесного круга просочились слухи, что у Тань-сяоцзе скверный характер.
Она не любила шутить и смеяться, а её лицо всегда оставалось холодным.
Озорные девчонки даже дали ей прозвище — Лэнмянь Юйнюй1, где Юйнюй также отсылало к Юйнюй и Цзиньтуну2, стоящим подле Пуса3.
Всё потому, что её мать пообещала уйти в монастырь, и только так сумела вымолить её у Пуса.
Чу Тан ранее не была уверена, что она придёт. Они обсуждали с Чу Чжао, что если та не явится, то можно будет позже найти её под предлогом передачи литературного сборника. Так они смогли бы войти в главную усадьбу рода Тань, а затем найти возможность встретиться с Тань-далаое.
Никто не ожидал, что в этот день она придёт лично. Это было даже лучше: если Тань-сяоцзе примет участие в собрании, то вне зависимости от победы или поражения её имя попадёт в сборник. Тогда Чу Чжао сможет пойти прямо к Тань-далаое с этим сборником и расхвалить его дочь. Так не придётся даже видеться с самой Тань-сяоцзе.
Но кто же знал, что её присутствие окажется формальным.
К тому же, по её словам было ясно, что ей всё это не по душе.
Если они потом пойдут вручать сборник, не прикажет ли Тань-сяоцзе не впускать их? Чу Чжао посмотрела на противоположную сторону. Шум здесь уже привлёк внимание всех присутствующих в зале. Чу Тан взглядом выразила Чу Чжао свою обеспокоенность.
— Как ты разговариваешь!
— Сама бесталанная, так ещё и над другими смеёшься?
Сегодня на литературное собрание пришли девушки, которых дома лелеяли и баловали, и у каждой был свой нрав. Многие тут же повскакивали с мест и, гневно вскинув брови, принялись отчитывать её.
— Тань-юйнюй, твоя семья нанимала тебе множество учителей, которые превозносили твои широкие знания и великий талант, твоё умение знать книги и постичь ритуалы, — кто-то и вовсе выкрикнул её прозвище в лицо. — Так покажи нам сегодня всем, насколько же ты эрудирована!
На первые несколько вопросов Тань-сяоцзе не отвечала, не поднимая глаз, пока не услышала эту фразу.
— Ты вообще что за штука такая! — она схватила чашку с чаем и швырнула её в обидчицу.
Поскольку расстояние было приличным, чашка не попала в девушку, а с треском разлетелась об пол, что смешалось с девичьими вскриками.
Неужели начнётся драка? Чу Чжао отодвинулась назад, и Чу Тан тоже бесшумно подобралась к ней.
— Весьма в твоём прежнем стиле, — вполголоса произнесла она.
Чу Чжао усмехнулась и тихо ответила:
— Поначалу я была очень слабой. Вы издевались надо мной, пока у меня не осталось иного выбора, кроме как дать отпор.
— У нас были просто девичьи перепалки, разве это можно назвать издевательствами? Не стоит постоянно об этом поминать, — прошептала Чу Тан.
И впрямь, по сравнению с тем, что ей пришлось пережить позже, те девичьи ссоры не стоили и выеденного яйца. И восстала она вовсе не из-за этого. Чу Чжао промолчала, наблюдая за тем, как в зале мечи обнажены, луки натянуты между девушками.
Ни она, ни Чу Тан не спешили их останавливать. Если начнётся потасовка — тем лучше, появится весомый повод нанести визит Тань-далаое.
Чу Тан даже вопросительно взглянула на Чу Чжао: не стоит ли подлить масла в огонь?
— «Что я за штука»? Я, Чжан Цзяо, пусть и не могу сравниться с тобой, Тань-юйнюй, в талантах, но я хотя бы не боюсь состязаться с другими!
Хотя Тань-сяоцзе и швырнула чашку, демонстрируя готовность лезть в драку, та девушка не испугалась. Охваченная гневом, она не собиралась уступать.
Тань-сяоцзе холодно усмехнулась. Две служанки за её спиной преданно охраняли её с обеих сторон, но она не бросилась в драку с той девицей и не приказала служанкам напасть. Вместо этого она села.
— Ну что ж, тогда я посмотрю, насколько вы сильны, — сказала она, повелительно махнув рукой. — Уж постарайтесь не дать мне повода для смеха.
Остальные девушки принялись уговаривать ту Чжан-сяоцзе: «Не обращай на неё внимания», «Мы пришли сюда ради собственного удовольствия», «Говорят, в своё время Чу… хм, кое-кто, проиграв, спокойно расписку в поражении написал, чего бояться? Проиграли так проиграли, в победе не заноситься, в поражении не падать духом», «Давай, А-Цзяо, вложи всё своё дыхание в этот иероглиф, покажи свою мощь».
Девушки расселись по местам, и атмосфера накала мечей и луков рассеялась.
Чу Тан тихо сказала Чу Чжао:
— Я ошиблась, стиль А-Чжао-сяоцзе дано иметь не каждому.
Чу Чжао сдержала смешок, обернулась, взяла новую чашку и подошла к Тань-сяоцзе.
— Тань-сяоцзе, — мягко произнесла она, — ваш чай.
Тань-сяоцзе даже век не подняла, собираясь сказать, что не будет пить ни капли, но вдруг увидела, что чашка пуста. Она оторопела и невольно подняла глаза, увидев перед собой прислугу с чистыми чертами лица и чуть смуглой кожей.
Служанка больше не проронила ни слова и спокойно отступила.
Тань-сяоцзе отвела взгляд, поджала губы и, обхватив пустую чашку ладонями, принялась медленно вращать её.
Тань-сяоцзе действительно пробыла там до самого конца. Когда наступили сумерки и все стали расходиться, оказалось, что синих флагов у входа в заведение, символизирующих победы мужчин, было гораздо больше, чем красных флажков женщин. Однако собравшаяся снаружи толпа не насмехалась; многие останавливались перед работами девушек, внимательно их рассматривая.
— Эта девица пишет по-настоящему хорошо, видно, что приложила немало усилий в учении.
— Не думал, что женщины способны на такие статьи.
Слыша похвалу, которая перевешивала насмешки, уныние на лицах девушек исчезло. Они переглядывались с улыбками, хотя при виде Тань-сяоцзе всё же отворачивались.
— Тань-сяоцзе, должно быть, осталась довольна увиденным зрелищем? — фыркнула одна из девушек.
Тань-сяоцзе ответила:
— Довольна. Это и впрямь было очень смешно.
Сказав это, она в сопровождении служанок и пожилых прислужниц села в повозку.
Девушки не удержались от шепота: «Надо же, какая она оказалась», «Почему она вызывает такую неприязнь?», «Да какая разница, нравится она нам или нет, у такой богатой сяоцзе есть всё, что пожелает», «Хоть бы она больше не приходила, только всё настроение испортила».
Тань-сяоцзе, сидя в повозке, не обращала на это ни малейшего внимания. Повозка быстро тронулась, оставляя всё это позади.
В ночной тишине в ворота главной усадьбы рода Тань негромко постучали.
У дверей стояли женщина и две служанки.
— Я управляющая из Павильона Симосюань. Сегодня Тань-сяоцзе участвовала в литературном собрании и ушла в спешке. Мы собираем работы в сборник, и нам нужно, чтобы сяоцзе оставила свой драгоценный росчерк. Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час, — почтительно произнесла женщина, пока стоящая рядом служанка показывала привратнику свиток.
Поскольку дело касалось старшей сяоцзе, привратник не посмел медлить и поспешил доложить распорядителю переднего двора.
Выход старшей сяоцзе из дома всегда одобрялся Тань-далаое, поэтому распорядитель знал, что сегодня она действительно посещала собрание в Павильоне Симосюань. Раз уж сяоцзе соизволила туда пойти, значит, это было для неё важно. Он позвал служанку и вручил ей жетон:
— Проводи их к сяоцзе.
Троица последовала за служанкой вглубь поместья. Ворота дома Тань закрылись. Тени задвигались, и вокруг всей усадьбы, казалось, возникло множество человеческих силуэтов, которые вместе с ночью окутали дом рода Тань.
В покоях Тань-сяоцзе было очень тихо. Кроме двух служанок, дежуривших на галерее, почти никого не было видно.
Самой Тань-сяоцзе в комнате тоже не оказалось.
Сяомань бесшумно спрыгнула с крыши и подошла к притаившимся за углом дома Чу Чжао и управляющей Павильоном Симосюань.
В колеблющемся свете фонарей на галерее было видно, что Сяомань уже переоделась в платье служанки дома Тань.
— Плачет в кабинете, что позади дома, — вполголоса сообщила она.
Управляющая прошептала:
— Здесь я возьму всё на себя. Вы идите к Тань-далаое.
Чу Чжао не ушла сразу. Помедлив, она спросила:
— А почему она плачет?
Неужели из-за того, что её обидели на собрании? Вряд ли, скорее уж она сама всех задела.
Сяомань нахмурилась:
— Какая разница.
Они пришли сюда не ради Тань-сяоцзе. Сяоцзе была лишь предлогом, чтобы войти в дом, а затем под её именем передать сборник её отцу. А если переговоры зайдут в тупик, можно будет намекнуть Тань-далаое, что его дочь в их руках.
Плачет Тань-сяоцзе или смеётся — не имело значения.
Чу Чжао, тем не менее, не сдвинулась с места и сказала:
— Пойдём посмотрим.
Кабинет был великолепным и просторным. Сквозь щель в окне было трудно охватить его взглядом целиком. Несколько рядов книжных полок были заставлены свитками, являя собой драгоценные самоцветы повсюду.
Чу Чжао вспомнила слова той девушки на собрании: для Тань-сяоцзе нанимали много учителей, она была эрудирована. Похоже, это не было шуткой.
В этот самый момент Тань-сяоцзе сидела на полу, обхватив колени руками, и всхлипывала. Рядом с ней на коленях сидела служанка, пытаясь её утешить.
— Юйнюй, Юйнюй… уж лучше бы они звали меня Гуйнюй, — сквозь слёзы бормотала Тань-сяоцзе.
- Лэнмянь Юйнюй (冷面玉女, Lěngmiàn Yùnǚ) — буквально «Холодная Нефритовая дева». ↩︎
- Юйнюй и Цзиньтун (金童玉女, Jīntóng Yùnǚ) — буквально «Золотой отрок и Нефритовая дева». В китайской мифологии и буддизме — пара бессмертных детей-слуг, которые сопровождают высших божеств. ↩︎
- Пуса (菩萨, Púsà) — Бодхисаттва. В китайской народной культуре и буддизме чаще всего имеется в виду Гуаньинь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
