Чу Кэ не желал признавать поражение!
Что за времена, что за времена!
Он уткнулся головой в стол и с ненавистью забарабанил по нему кулаками.
— Давай состязаться в талантах, в талантах! — выкрикнул он. — Я был слишком занят изучением «Шаншу» и у меня не оставалось времени на каллиграфию, вот я и запустил её.
На этот раз Чу Чжао не успела и рта раскрыть, как заговорил один из зрителей, державший в руках листок, который она написала ранее.
— Чу-гунцзы, — произнёс он. — Полагаю, в талантах состязаться тоже нет нужды. Ваша мэймэй, очевидно, также прекрасно разбирается в «Шаншу».
Он посмотрел на бумагу в своих руках, прочёл вслух несколько строк и его глаза наполнились восхищением.
— Сразу видно, что её обучал великий мастер школы Оуяна по изучению «Шаншу», Чу-гунцзы оправдывает свою славу.
Чу Кэ резко вскинул голову. Что?
— У меня здесь то же самое, написано великолепно, — другой молодой человек тоже держал листок, и на его лице читалось озарение. — Так вот как, оказывается, следовало раскрывать тему в этом изречении.
Чу Кэ вскочил. Его отец был признанным мастером школы Оуяна, но отец Чу Чжао им не был!
Что она может смыслить в «Шаншу»!
— А ну отдай! — он выхватил листок из рук гунцзы и уставился в текст.
Оказалось, Чу Чжао написала четыре листа, содержание которых представляло собой четыре небольших эссе по «Шаншу».
Сначала все смотрели лишь на почерк — у девушки он был хорош. Но вчитавшись внимательнее, люди поняли, что и сами эссе написаны искусно. Женщины, если и читали книги, то в основном лишь заучивали их, чтобы знать происхождение цитат, но так детально раскрывать тему и писать пояснительные тексты им доводилось редко — женщинам ведь не нужно было полагаться на книги, чтобы утвердиться в мире и искать чинов и славы.
— Поистине, из-под руки прославленного учителя выходят выдающиеся ученики, достойные дети из семьи учёных мужей, — одобрительно закивали и несколько пожилых гостей.
Какая ещё семья учёных мужей! Чу Чжао учил второй дядя, а он — грубый вояка! Это он, Чу Кэ, был настоящим отпрыском образованного рода! Он выхватил остальные листки и просмотрел их. Ему очень хотелось возразить, но, к своему несчастью, он не мог оспорить ни единого слова.
— Ты! — он в невероятном изумлении уставился на Чу Чжао. — Мой отец никогда тебя не учил, когда же ты успела выучиться тайком?
«Тайком», — Чу Чжао усмехнулась, а затем тихо вздохнула. Она не училась тайком, её действительно обучал дядя.
Когда она вышла замуж за Сяо Сюня, а затем стала императрицей, в государстве было неспокойно. Она ничем не могла помочь и лишь обременяла Сяо Сюня, поэтому ей хотелось стать лучше, чтобы соответствовать статусу императрицы. Она усердно практиковалась в игре на цине, шахматах, каллиграфии и живописи. В распоряжении дворца было множество мастеров, и знаменитые сановники при дворе были весьма довольны её смиренными просьбами о наставлении. Дядя же со всем старанием обучал её «Шаншу», говоря, что это — основа для жизни в обществе для рода Чу.
Какая там основа… Всё, чему она научилась, не помогло ей ни угодить Сяо Сюню, ни стать мудрой императрицей, ни даже сохранить жизнь.
Чу Чжао огляделась и только сейчас заметила, как много людей собралось вокруг.
Впрочем, знания не были бесполезны. Сегодня эти умения угодили мужчинам, и теперь они больше не считали её никчёмной и грубой. Напротив, они решат, что её проповедь, прочитанная Чу Кэ, вполне оправдана и естественна.
— Ты думал, только ты один учишься? — прикрикнула Чу Чжао на Чу Кэ. — Кто не трудится усерднее тебя? Столько людей учатся и не смеют похваляться своими успехами, а ты мало того, что бахвалишься на каждом шагу, так ещё и имеешь наглость самодовольно расхаживать с приглашением на литературный совет у третьего принца!
Она взяла со стола приглашение и положила его в корзинку А-Лэ.
— Ты даже со мной не можешь сравниться, по какому праву ты собрался на совет у третьего принца? Этот билет тебе больше не принадлежит.
Чу Кэ вскрикнул:
— Чу Чжао! Я тебя придушу!
Юноша хотел было броситься на неё, но на этот раз Чу Чжао не пришлось пускать в ход руки — Чу Кэ перехватили другие молодые люди.
— А-Кэ, не надо.
— Гунцзы А-Кэ, давай поговорим спокойно.
Если сейчас снова завяжется драка, это будет уже совсем неблагородно — к тому же, он всё равно не справится, только зря получит побои, а им всем будет за него стыдно.
Чу Кэ, удерживаемый столькими людьми, не мог вырваться. Он был в полном изнеможении. Ради этой скверной девчонки он в такой холод проделал столь долгий путь, вытерпел столько мук, но не проронил ни слезинки. Даже когда она прилюдно била его и поносила на чём свет стоит, он не плакал. Но теперь, когда у него отобрали его гордость, юноша больше не мог сдерживаться: он закрыл лицо рукавом и разрыдался.
Чу Чжао не обратила на плачущего Чу Кэ никакого внимания. Она развернулась, чтобы уйти, и А-Лэ с корзинкой последовала за ней.
Люди расступались перед ней. Девушки, стоявшие позади, не успели вовремя отойти и внезапно оказались лицом к лицу с Чу Чжао. В замешательстве они пытались придумать, что бы такое сказать, чтобы не выглядеть неловко или не потерять преимущество…
Ци Лэюнь ткнула в её сторону пальцем:
— Ты, оказывается, обманывала нас!
Чу Чжао скрывала от них свои таланты, притворяясь неумёхой. Чего она добивалась? Хотела вот так же унизить их?
— Какая подлость!
— Хитрая бестия!
— Бесстыдница!
Девушки одна за другой осыпали её негромкими ругательствами, но Чу Чжао не слушала. Под ропот девиц и плач Чу Кэ она неспешно удалилась.
Как ни прискорбно, даже когда она была императрицей, её никогда не окружало столько народа.
Когда она подошла к лестнице, с третьего этажа в окружении свиты спускался человек.
Чу Чжао инстинктивно подняла глаза. Это был молодой гунцзы, он разговаривал с кем-то позади себя, так что виден был лишь его профиль.
Одного профиля было достаточно — до чего же он был красив! В голове у Чу Чжао мелькнула единственная мысль: «Лучезарный и неземной».
К тому же этого гунцзы окружали лишь восхищённые взоры, сияющие глаза и радостные лица. Не то что её саму: за спиной у неё — то плач, то ругань, то многозначительные взгляды.
Он словно спускался с небес на пятицветных облаках удачи, а она — вылезла из грязи и нечистот, попирая гнилые ветви и палую листву.
Подумав об этом сравнении, Чу Чжао невольно улыбнулась.
Гунцзы как раз в этот момент повернул голову и увидел улыбку девушки.
К тому времени они уже подошли совсем близко и могли разглядеть нежную, чистую кожу на лицах друг друга.
Встретив её улыбку, он тоже слегка улыбнулся — словно эпифиллум, расцветающий в ночи1.
Он что, улыбается ей? Чу Чжао оторопела. Наверное, возникло недопонимание? Она вовсе не пыталась с ним поздороваться, однако на любезность такого красавца, разумеется, следовало ответить ответной приветливостью…
Но не успела она снова улыбнуться, как шум за её спиной резко усилился, послышался топот множества ног и звон украшений.
— Се-сань-гунцзы!
— Се-гунцзы!
Стоявшие позади девушки мгновенно бросились вперёд, оттолкнув её в сторону. Бежавшая впереди всех Ци Лэюнь даже наступила ей на ногу.
«Скверная девчонка», — Чу Чжао присела и подняла ногу, А-Лэ поспешно поддержала её. Впереди же прекрасный гунцзы, спускавшийся по лестнице, окончательно скрылся из виду — на ступенях столпилась целая толпа.
Да что же это такое! Чу Чжао потёрла ногу и выпрямилась. При таком количестве людей лестница того и гляди обрушится!
Она вместе с А-Лэ прошла чуть дальше вглубь, обходя лестницу, и вернулась на своё место.
Место пустовало — Дэн И уже исчез.
Еда в тарелках была наполовину съедена, на столе всё ещё стояли два кувшина с вином.
— Чу-сяоцзе, — стоявший неподалёку слуга трактира, увидев её возвращение, расплылся в улыбке. — Поздравляю вас с победным возвращением.
Его отношение стало куда более радушным, чем прежде: он даже запомнил её фамилию и нашёл слова для поздравления. Чу Чжао в ответ едва заметно улыбнулась.
— Сановник Дэн уже закончил трапезу. Он сказал, что у него есть дела, и ушёл, — сообщил слуга и осторожно спросил: — Чу-сяоцзе, не желаете ли заказать что-нибудь ещё? У сановника Дэна был отменный аппетит, он немало съел.
Чу Чжао поняла намёк: ей давали понять, что счёт ещё не оплачен.
Дэн И и впрямь ушёл, не заплатив. Впрочем, так даже лучше. То, что Дэн И остался должен ей обед, было куда выгоднее, чем если бы она была должна ему.
— Принеси и мне кувшин вина, — сказала она. Сегодня был радостный день, но… по правде говоря, ничего особенного.
Слуга, заметив, как лицо улыбающейся девушки подёрнулось дымкой печали, поспешно ответил «слушаюсь» и удалился, боясь, как бы она не расплакалась, желая уклониться от оплаты.
Чу Чжао откинулась на спинку сиденья и тихо выдохнула.
— Сяоцзе, вы такая удивительная, — А-Лэ смотрела на Чу Чжао с безграничным почтением.
Чу Чжао покачала головой:
— Вовсе нет. Будь я действительно удивительной, мне не пришлось бы поступать подобным образом.
Тогда бы ей не пришлось умирать, не пришлось бы перерождаться и не пришлось бы здесь состязаться с Чу Кэ.
В этом не было ничего, чем стоило бы гордиться, эх…
Она посмотрела в противоположную сторону. Чу Кэ сидел в окружении своих товарищей; от его былого самодовольства не осталось и следа, он выглядел совершенно подавленным.
После такого урока у Чу Кэ не хватит духу показываться на людях, и это убережёт его от сломанных ног, так что пусть довольствуется малым.
Её взгляд последовал вниз. Она увидела, что Ци Лэюнь и те девушки уже спустились вслед за тем гунцзы на первый этаж. В зале на первом этаже стало ещё больше людей, все они окружили того мужчину.
Кто же это такой, неужели он пользуется таким обожанием? Почему она этого не знала? Что Ци Лэюнь выкрикнула прежде? Се… Се-сань-гунцзы…
Се!
Се-гунцзы!
Стоило этой мысли промелькнуть, как Чу Чжао вскочила со своего места и приникла к перилам, глядя на первый этаж и высунувшись наружу едва ли не наполовину.
- Подобно цветку эпифиллума, расцветающему в ночи (昙花夜放, tán huā yè fàng) — метафора чего-то исключительно прекрасного, но крайне мимолётного. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
