Чу Чжао во весь опор влетела в дом, чем не на шутку перепугала всех домашних.
Чу Ланя не было дома. Чу Тан-сяоцзе всё ещё бежала позади, а старшая тётя Цзян-ши в это время присматривала за Чу Кэ, измотанным дорогой.
Услышав, что Чу Чжао вернулась, Цзян-ши разозлилась ещё сильнее.
— Твой де именно такой: рот у него твёрдый, а сердце мягкое, — сердито проговорила она. — Зачем было искать людей, чтобы её выпустили? Раз она хотела сидеть в тюрьме, пусть бы и сидела.
Чу Кэ, лёжа на мягкой постели, лениво принимал медовые плоды из рук красивой служанки.
— Ей-то не стыдно позориться, — промолвил он, — а вот нам — позор.
Цзян-ши холодно усмехнулась:
— Она — это она, а мы — это мы. Если вы будете стараться, то, куда бы ни пошли, её выходки вам не навредят. — При упоминании своих детей её лицо озарилось улыбкой, и она сама вложила кусочек плода в рот Чу Кэ. — Твоя мэймэй в усадьбе Лян по-прежнему пользуется большим почётом, с Лян-сяоцзе они почти всегда вместе и едят, и спят.
Случившееся не только не повлияло на них, но даже сделало их дружбу крепче.
Оно и понятно: на контрасте с Чу Чжао все ещё больше полюбили Чу Тан-сяоцзе.
— А-нян, сходите скорее посмотрите, — поторопил её Чу Кэ. — Раз она вернулась, вам как раз стоит связать её и отправить в семью Лян.
Хотя Цзян-ши и говорила, что это её не коснётся, идти просить прощения у других было делом крайне неприятным. Она тяжело вздохнула:
— Видно, судьба у меня такая — связаться с подобным бедствием.
Наказав Чу Кэ хорошенько отдыхать, она вышла, ожидая, что Чу Чжао явится засвидетельствовать почтение. Однако даже когда Цзян-ши допила чашку чая, та так и не появилась.
— Чем она там занята? — спросила Цзян-ши. — Неужто затеяла омовение и воскурение благовоний?
Служанка послала разузнать, и спустя короткое время вернулась с сомнительным выражением лица:
— А-Чжао-сяоцзе… легла отдыхать.
Отдыхать? Цзян-ши оторопела и в следующий миг вскочила на ноги:
— Она ещё и спать может? Из-за неё вся семья до сих пор пребывает в страхе, лишившись сна и покоя! — Она прижала руку к груди. — Доведёт она меня до гнева.
Служанки тут же окружили её, принявшись поглаживать по спине:
— Фужэнь, не гневайтесь.
— За ней с малых лет никто не присматривал, вот она и не знает приличий.
— Фужэнь, вы её постепенно научите.
— Учить меня заставляете, когда она уже выросла и характер закостенел, — жаловалась Цзян-ши, держась за сердце. — Когда лаофужэнь была жива, она не гнушалась её происхождением, принимала как наше дитя и воспитывала лично. А второй дядя не желал, говорил, что сам воспитает своего ребёнка. Позже я предлагала ему устроить женитьбу — какая славная была бы невеста, пришла бы в дом и тоже могла бы заняться воспитанием девочки. Но и тогда второй дядя не захотел. А теперь, когда ребёнка вырастили вот такой и бросили на меня, как же мне её учить?
Если заходила речь о делах второго лао-е, у лао-е и фужэнь первой ветви жалоб накопилось столько, что и за три дня не пересказать. У служанок уже уши натёрло это слушать, поэтому они поспешили утешить её льстивыми речами.
— Кто присмотрит, если не я, — тяжело вздохнула Цзян-ши. — Раз уж в моём звании старшей тёти-нян тоже есть слово «мать».
Сказав это, она во главе челяди отправилась искать Чу Чжао.
Не успели они дойти, как вернулась Чу Тан-сяоцзе. Её лицо раскраснелось от бега, она тяжело дышала, а тело покрылось испариной.
— Нян! — крикнула она, преграждая путь. — Не ходи к ней! Чу Чжао сошла с ума! Она уже побывала в усадьбе Лян!
Цзян-ши поспешно поддержала её, и, не слушая, что та говорит, принялась заботливо вытирать пот с её лица, полная сострадания:
— Почему ты так бежала? В усадьбе Лян не дали повозку? Тогда бы послала за домашней…
Чу Тан-сяоцзе отвела её руку:
— Нян, сейчас не до повозок! Чу Чжао устроила крупный скандал перед воротами усадьбы Лян! Мало того что не извинилась, так ещё и вела себя как обвинитель, да ещё грозилась засудить семью Лян!
Она пересказала слова Чу Чжао. Цзян-ши, как и окружавшие её служанки, застыли в неописуемом потрясении.
— Она… и впрямь лишилась ума, — только и смогла вымолвить Цзян-ши. Иначе как ещё объяснить подобные речи?
Это же глава ведомства Лян!
К тому же Лян-сяоцзе сейчас была на выданье. Хотя семья Лян не объявляла об этом во всеуслышание, стараясь держать всё в тайне, но разве в столице бывают секреты? В женских покоях любое колыхание ветра тут же разносится повсюду. Говорили, что женихом будет Се Яньфан из рода Се из Дуньяна, а это ведь родня супруги наследного принца.
Супруга наследного принца в будущем станет императрицей…
При упоминании об этом Чу Тан-сяоцзе не удержалась:
— Нян, помолвка Лян-сяоцзе…
Цзян-ши уже пришла в себя и перебила её:
— Не думай сейчас о помолвке Лян-сяоцзе! Если Чу Чжао продолжит так бесчинствовать, ты и твои братья можете и не мечтать о браках. Она перессорится со всеми кругом, и мы просто не сможем больше жить в столице!
С этими словами она приказала служанкам:
— Берите верёвки и идите за мной! Свяжите эту дерзкую и не знающую приличий вещь, и мы отправим её в семью Лян.
Служанки засуетились, выкликая людей и подготавливая верёвки, но процессия так и не успела тронуться. Вернулся Чу Лань и, увидев этот беспорядок, резко прикрикнул:
— Что вы здесь устроили?! — раздражённо отчитал он их.
Цзян-ши шагнула вперёд:
— Лао-е, беда пришла! Чу Чжао действительно решила погубить нашу семью! — И она поведала о случившемся. — Я сейчас же лично свяжу её и отведу к Лян-фужэнь. Пусть я потеряю лицо, пусть мне придётся пасть перед ней на колени, я уже ничего не боюсь.
— Лао-е, вам идти не нужно, вы в нашей семье — единственный оплот достоинства.
Лицо Чу Ланя было мрачным, но, как ни странно, он не вспылил, а лишь произнёс:
— Идти не нужно. В семье Лян вас не примут.
Чу Чжао жила в маленьком дворике в углу усадьбы. Чтобы обучить её правилам, Цзян-ши приставила к ней четырёх служанок и четырёх рабынь, так что каждый день там было шумно.
Разумеется, после того как Чу Чжао натворила дел и сбежала, прислуга разбрелась. Сегодня её возвращение было внезапным, и люди не сразу успели среагировать. А когда они решили войти следом, А-Лэ, от которой Чу Чжао прежде отказалась, вдруг зашла внутрь и заперла ворота.
— Никому не входить! — крикнула она изнутри. — А-Чжао-сяоцзе желает отдохнуть.
Служанки вовсе не горели желанием прислуживать этой сяоцзе, поэтому толпа за воротами тут же разошлась.
А-Лэ караулила у дверей, сжимая в руках засов, готовая стоять так, что один человек на заставе1 — десять тысяч не пройдут.
Но она прождала долго, а Цзян-ши с людьми так и не явилась.
— Ничего не случится, — сказала Чу Чжао, лёжа в кресле-качалке на веранде. — Де сказал, что раз я вернулась, никаких проблем не будет. Значит, так оно и есть.
Прежде она никогда не доверяла отцу, считая, что он лишь обременяет её. Она всеми силами старалась угодить другим, веря, что любой человек надёжнее собственного де, и совершенно не понимала, что именно он — её самая крепкая опора.
Что ещё смешнее — кроме неё, это знали все остальные.
А-Лэ посмотрела на Чу Чжао. В отличие от того хрупкого и жалкого вида, что был у неё в пути, сейчас лицо А-Чжао-сяоцзе было безучастным и в то же время очень печальным.
— А-Чжао-сяоцзе, — подумав, восхищённо произнесла служанка. — Вы только что у ворот усадьбы Лян были такой грозной! Они от страха даже слова вымолвить не посмели.
Вот это было правильно.
Именно такой она и знала свою сяоцзе. Когда они были в пограничном округе, её никто и никогда не смел обидеть.
Приехав в столицу, А-Чжао-сяоцзе словно стала другим человеком. Те люди говорили гадости, а она лишь улыбалась и подавала другим сяоцзе чай да воду…
Услышав похвалу, Чу Чжао ни капли не улыбнулась. Напротив, печаль в её облике сгустилась, а взгляд наполнился самоиронией.
— Какой толк в том, чтобы быть грозной сейчас, — проговорила она.
В той жизни она в итоге встретила столь жалкую смерть, оказавшись побеждённой и перед родом Лян.
А-Лэ растерялась и расстроилась. Она тихо прошептала:
— Если быть грозной сейчас, то в будущем никто не посмеет вас обижать.
Чу Чжао посмотрела на неё. Прошлое не вернуть, но сейчас ей выпал шанс прожить жизнь заново, и она ни за что не допустит столь трагичного конца.
— Верно, — улыбнулась она А-Лэ. — В будущем нас никто не посмеет обидеть.
— Лао-е, неужели на этом всё и закончится? — сердито спросила Цзян-ши в их покоях, куда её увёл Чу Лань. — Вы хоть знаете, что она наговорила перед воротами семьи Лян?
Чу Тан-сяоцзе поспешила ещё раз пересказать ту историю.
Чу Лань, выслушав, рассерженно бросил:
— Эта девчонка совсем распоясалась! В точности как её де! — Однако он не вскочил, чтобы связать Чу Чжао, а лишь с каким-то странным выражением лица пробормотал: — Так вот что тогда услышал Лян-дажэнь?
Цзян-ши не поняла:
— О чём вы, лао-е?
Чу Лань тяжело вздохнул:
— То, что Чу Чжао сегодня натворила, и странно, и не странно. И неожиданно, и не совсем.
Он протянул руку к чаю на столе, но Чу Тан-сяоцзе перехватила чашку раньше него:
— Де, повремените с чаем, договаривайте скорее.
Чу Лань ничуть не рассердился, лишь с притворным укором глянул на дочь: «Озорница». Не настаивая на чае, он продолжил:
— Сегодня я ходил к Лян-дажэню. Изначально я хотел попросить его посодействовать освобождению А-Чжао, которую этот мелкий управляющий Дэн И упрятал за решётку.
— Но когда я прибыл, Лян-дажэня не оказалось на месте. Сказали, что его срочно вызвали в императорский дворец.
- Один человек на заставе (一夫当关, yī fū dāng guān) — выражение, означающее, что даже один человек способен удержать важную позицию против множества противников. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
