Всего несколько десятков шагов, но она шла, будто по иглам, и каждый её шаг был полон трепета.
Тёмно-синее ритуальное одеяние-гуньфу с золотыми знаками сидело на нём безупречно. Нефритовый меч на поясе переливался белым и изумрудным, ловя первые лучи зари на восточном небе и мягко ослепляя.
У алых ступеней Зала Цзычэнь уже ожидали сановники. Церемониймейстеры, их помощники, гражданские и военные чины стояли, разделённые по рангам. В глазах каждого читалось изумление и неверие, пока они провожали взглядами его, ведущего её за руку вверх по ступеням в зал.
Позади раздался резкий, раскатистый удар кнута. В пустом и холодном Зале Цзычэнь ослепительно сияли золотые стены.
Она была в отчаянии, отчаянно пыталась вывернуть запястье и, спотыкаясь, пыталась вырваться из его тисков. Она не понимала, что на него нашло, почему на столь торжественной и важной церемонии восшествия на престол он совершает такой вопиющий, нарушающий все устои поступок.
Он же стиснул её запястье ещё крепче и тихо спросил:
— Почему ты заболела?
Она не ответила, но вдруг рассердилась и коротко выкрикнула: «Ваше Высочество!» Голова закружилась, она тяжело дышала, в душе кипели гнев и обида: гнев на себя, что не может противостоять его властности, и обида на него — за то, что он так проницателен и всё видит насквозь.
Четыре створки врат зала с грохотом распахнулись. Евнух, держа в руках указ об отречении из дворца, вошёл в зал и пригласил наследного принца занять место к востоку от трона.
Он отпустил её руку, глубоко заглянул ей в глаза, затем повернулся и взошёл к драконьему трону. Сев лицом на восток, он раскинул руки, и широкие рукава его ритуального одеяния раскрылись, а золотисто-алый биси плавно опустился вниз.
Снаружи снова раздался удар кнута. Мэн Тинхуэй обернулась и, увидев, что церемониймейстеры уже выстроились на ступенях, глубоко вздохнула. Она сжала ладони в кулаки по бокам юбки, вытирая пот, и лишь затем, опустив голову, медленно шагнула вперёд и встала лицом к северу подле драконьего трона.
Когда двадцать церемониймейстеров и их помощников вошли в зал и завершили поздравительный ритуал, гражданские и военные чиновники двора стали входить в соответствии со своим рангом и выстраиваться шеренгами, обращёнными на запад.
Она стояла у его трона, силясь сохранять на лице спокойствие, и прямо смотрела, как сановники в высоких головных уборах и тяжёлых одеждах один за другим входят в зал и занимают свои места по обе стороны. За дверями, на ступенях, чернела плотная толпа саньгуаней1 в синих одеждах, которой, казалось, не было конца. От этого зрелища у неё ещё сильнее закружилась голова и потемнело в глазах. Лишь впиваясь ногтями в ладонь под рукавом, она могла устоять на ногах.
Женщины-чиновники шестого ранга и выше получили дозволение присутствовать в зале в обычных одеждах. Они стояли позади высших сановников. Хотя они и не смели перешёптываться в зале, но их скрытые и явные взгляды, бросаемые на Мэн Тинхуэй, ясно говорили о том, что они крайне недовольны её назначением на роль ведущей церемонии. А сцена, когда наследный принц на глазах у всех вёл её за руку в зал, вызвала в сердцах этих юных особ ещё большее неудовольствие.
Прибывший из дворца по указу евнух развернул украшенный золотом императорский свиток:
— Императрица повелевает всем сановникам и полководцам: «Наследный принц добродетелен и мудр, что известно всей Поднебесной. Наследный принц может немедля занять императорский престол. Мы принимаем титул Тайшан-хуанди2. Пин-ван остаётся Пин-ваном. Вместе с ним Мы удаляемся в старый дворец в Западной столице Суйян. Все военные и государственные дела отныне находятся в ведении преемника. Мы правили тридцать девять лет, ныне Мы утомлены и больны, и давно желали отойти от дел. Это решение исходит от Нашего сердца, а не по просьбе наследного принца. Вы, сановники, должны всеми силами помогать преемнику, дабы вместе вершить великое дело процветания Поднебесной».
Слова из этого указа уже были лично оглашены императрицей во время церемонии отречения, и сейчас это была лишь формальность церемонии восшествия на престол. Но кто бы мог подумать, что среди высших сановников в зале нашлись те, кто, услышав это, не смог сдержать слёз, словно их охватило неудержимое горе.
Императрица и Пин-ван правили вместе тридцать девять лет. От борьбы и вражды они пришли к совместному правлению, усмирили четыре моря и утвердили порядок в Поднебесной, сложили оружие и занялись благополучием народа, перенесли столицы и объединили чины, чтобы править миром. Теперь они вместе отреклись от власти, чтобы собственными руками передать дело всей своей жизни своему единственному сыну. Как могли старые сановники, следовавшие за ними десятилетиями, принять это спокойно?
В рядах чиновников по обе стороны началось движение, и несколько человек вышли вперёд.
По лбу Мэн Тинхуэй непрерывно катился пот. Она вгляделась и увидела, что это были вернувшийся полмесяца назад к делам Гу Цинь, а также правый помощник Сюй Тин, глава Военного совета Фан Кай, заместитель первого министра Ван Ивэнь и его заместитель Цзян Пин — влиятельные сановники из восточной и западной фракций.
Они обратились не к новому императору на троне, а к евнуху, державшему свиток, и, поклонившись, произнесли:
— Мы, недостойные слуги, помогали в управлении государством долгие годы, и грехи наши высоки, как горы, но мы были помилованы и не понесли кары. Ныне императрица и Пин-ван приняли столь великое и мудрое решение, и сердца наши исполнены восхищения. Но отныне мы лишены возможности ежедневно взирать на их светлый лик. Движимые чувствами верных псов и коней3, мы безмерно скорбим о разлуке.
Эти слова, хоть и выражали безграничную преданность старых сановников, на самом деле были проявлением величайшего неуважения к новому императору. Раз указ об отречении был зачитан, как можно было в присутствии нового монарха продолжать говорить «Император» о старом?
И действительно, Ин Гуа на троне застыл, лицо его стало холодным, а в уголках глаз затаился гнев.
Она искоса взглянула на него, и сердце её сжалось от страха. Хотя она понимала, что это была попытка старых сановников обеих фракций утвердить свой авторитет в самом начале правления нового императора, она боялась, что он взорвётся гневом на глазах у всех. В тот же миг, забыв о церемониале, который предписывал ей говорить лишь после объявления евнуха, она развернулась к трону, подобрала юбку и тяжело опустилась на колени. Склонив голову, она произнесла:
— Ныне Ваше Величество Император, следуя воле Небес и чаяниям людей, восходит на драконий трон. Я, ничтожная, со своими скудными талантами боюсь, что не смогу быть достойной опорой новому правлению. Однако, став свидетелем этого великого события, что случается раз в тысячу лет, я, вместе со всем народом четырёх морей, безмерно счастлива.
Эти слова дались ей с огромным трудом. Каждое слово она выговаривала, напрягая все силы, чтобы её услышал весь зал.
Костяшки пальцев, которыми она упиралась в плиты пола, побелели. Глубоко вздохнув, она продолжила:
— Указ Тайшан-хуанди и Пин-вана исходит из их собственной воли. Этот великий престол — залог благополучия всей Поднебесной. Молю Ваше Величество взойти на трон, чтобы занять престол, обращённый к югу4, и, приняв волю Тайшан-хуанди о передаче власти, не сметь отказываться.
В зале воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели на неё, распростёртую у его трона.
Она тихо прикрыла глаза и тяжело ударилась лбом о пол, громко возгласив:
— Я, в своём ничтожестве, удостоена чести быть ведущей на великой церемонии Вашего Величества. Да здравствует Ваше Величество десять тысяч лет, десять тысяч лет и ещё десять тысяч раз по десять тысяч лет!
Каждое произнесённое ею «Ваше Величество» отдавалось в ушах, а троекратное «десять тысяч лет» потрясало души.
После этого ритуала все гражданские и военные чиновники в зале, подобрав полы своих одеяний, опустились на колени, поздравляя его с восшествием на престол и взывая «десять тысяч лет». Саньгуани на ступенях снаружи, услышав это, тоже пали ниц, и троекратные возгласы «десять тысяч лет» разнеслись по всему дворцовому городу и за его пределами.
Это был конец одной эпохи и начало другой.
Железо и кровь ушли в прошлое, поднимался новый великолепный занавес. И эти бескрайние земли, прекрасные и многоликие, были полны весеннего дыхания.
Её лоб прижимался к ледяным плитам пола, до ушей доносилось далёкое эхо возгласов «десять тысяч лет» из-за стен зала, но на душе было горько и неспокойно. Не нужно было поднимать головы, чтобы знать, сколь величественен и грозен он сейчас на драконьем троне. Его лицо, как и его сердце, было холодным и непроницаемым.
Стоило закрыть глаза, как в памяти вспыхнул тот год, та ночь, и тот прекрасный юноша, что держал её в своих объятиях.
Прошли месяцы и годы. Он был её спасителем, её единственной надеждой, её наследным принцем. И вот теперь он наконец стал её государем, которому она молилась и которому была готова служить верой и правдой.
Голос евнуха, велевший сановникам подняться, донёсся будто с девятых небес — ясный, но в то же время нереальный.
Она знала, что должна поднять голову и встать, должна пригласить его сойти с трона и вернуться во дворец, должна вместе с сановниками праздновать восшествие нового императора. Но она не могла ни открыть глаз, ни поднять головы, ни подняться на ноги.
Головокружение было невыносимым, тело горело, пот перестал выступать, словно вся кровь в жилах испарилась. Волны боли прокатывались по животу. Она так и осталась стоять на коленях на плитах зала, съёжившись и не в силах пошевелиться.
Наконец, окружающие заметили её странное состояние. Стоявшие рядом чиновники пришли в лёгкое замешательство, а евнух поспешил к ней:
— Госпожа Мэн… Госпожа Мэн…
Она хотела сказать, что с ней всё в порядке, но не могла издать ни звука. С трудом подняв глаза, она увидела лишь мельтешащие вокруг тени, не в силах различить, кто есть кто.
Сквозь тупую боль она почувствовала, как что-то сжало её спину и талию, и в следующее мгновение её подняли на руки.
Она уловила знакомый, тонкий аромат и тут же в панике распахнула глаза. Перед самым её носом был воротник его тёмно-синего гуньфу.
— …Ваше Величество! — в ужасе выдохнула она.
Он всё ещё был в тронном зале! Как он мог на глазах у всех сойти с драконьего трона и вот так нести её!
Ин Гуа не обращал внимания ни на её попытки вырваться, ни на нескрываемые взгляды сановников и полководцев. Он вынес её из зала и, передав двум ожидавшим снаружи младшим евнухам, приказал:
— Отправить её из дворца на Моих носилках. Повелеваю императорскому лекарю осмотреть её в усадьбе Мэн.
Чёрная масса сановников и чиновников на ступенях расступилась, словно трава под порывом ветра, пропуская двух младших евнухов, которые несли Мэн Тинхуэй.
Он смотрел, как её усаживают в паланкин, затем, заложив руки за спину, вернулся в зал. Широко шагая, он снова взошёл на помост и сел на трон, холодно вскинув бровь.
Шёпот в зале не утихал.
Заместитель первого министра Ван Ивэнь вышел из рядов и, нахмурившись, произнёс:
— Ваше Величество только что приняли великое дело, и Ваши великие устремления ещё не свершились. Как можно из-за одной женщины пренебрегать устоями двора и законами ритуала-ганли5?
Он лениво откинулся на золотую спинку драконьего трона, обвёл взглядом сановников и, не удостоив Ван Ивэня ответом, равнодушно бросил в зал:
— Из всех гражданских и военных сановников двора, кто питает неприязнь к Мэн Тинхуэй, — пусть выйдет вперёд сегодня, и Мы взглянем на него.
- Саньгуань (散官 / sàn guān) – «рассеянные чиновники». Категория чиновников, которые имели ранг и жалование, но не занимали конкретной административной должности. Они составляли кадровый резерв и присутствовали на церемониях.
↩︎ - Тайшан-хуанди (太上皇帝 / Tàishàng Huángdì) – «Высочайший Владыка». Почётный титул для отрёкшегося от престола императора.
↩︎ - Чувства пса и коня (犬马之情 / quǎn mǎ zhī qíng) – идиома, обозначающая преданность и верность слуги своему господину. Использование образов собаки и лошади подчёркивало смирение и покорность говорящего.
↩︎ - Занять престол, обращённый к югу (正南面 / zhèng nán miàn) – классическая фраза, описывающая восшествие на престол. Согласно древнекитайской космологии и ритуалу, правитель всегда сидел на троне лицом на юг, символизируя своё положение как центра мира, обращённого к свету и теплу, в то время как подданные обращались к нему с севера.
↩︎ - Ганли (纲礼 / gāng lǐ) – фундаментальные принципы ритуала и социальной иерархии. Краеугольный камень конфуцианской этики, определяющий правильные отношения между людьми (правителем и подданным, отцом и сыном и т.д.) и порядок проведения всех церемоний. Нарушение ганли считалось тяжким проступком.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
