Человеческое сердце — странная вещь: оно может быть крошечным, как игольное ушко, а может стать бездонной ямой.
Разумеется, в этот раз Ли Цзин благодаря ей мог бы превратиться из преступника в человека, совершившего подвиг. Ей было достаточно лишь слова, чтобы все прошло безупречно и даже не задело остальных. Это сохранило бы лицо семье Ли, и не пришлось бы беспокоиться, что госпожа Ли или третий двоюродный брат затаят обиду.
Но если бы она так легко его отпустила, то было бы хорошо, если бы Ли Цзин исправился. А что если бы он из-за этого стал еще более бесцеремонным?
В семье беда не в малом количестве, а в неравномерном распределении 1. В этот раз шурина третьего бяогэ, совершившего проступок, удалось бы бесследно оправдать, ведь она и младший дядя замяли бы это дело. Но если в будущем родственники жен первого, второго или четвертого двоюродный брат тоже совершат преступление, придется ли и их выгораживать?
Если не выгораживать, что подумают их жены? А если покровительствовать всем подряд, то кем станет она сама?
Она превратится в пособницу тех, кто творит беззаконие и презирает правосудие!
Если они с легкостью избегут наказания за мелкое дело, то в следующий раз станут еще смелее. Подобное, накапливаясь раз за разом, в один день неминуемо приведет к чудовищной катастрофе.
Сяо Хуаян-тайцзы-дянься подпер лицо рукой и с улыбкой на губах пристально смотрел на Шэнь Сихэ-цзюньчжу таинственным взглядом.
— Почему Дянься так на меня смотрит? — недоумевала Шэнь Сихэ-цзюньчжу.
— Я думаю о том, как ван Северо-Запада воспитывал Ю-Ю, что она выросла столь прозорливой, — озвучил Сяо Хуаян-тайцзы-дянься терзавшее его любопытство.
Шэнь Юэшань-ван — простой человек, переполненный благородным мужеством, да и Шэнь Юньань-шицзы не кажется утонченным мудрецом. И все же девушка, с детства воспитанная этими двоими, обладает таким предвидением.
На самом деле многие люди достаточно умны и способны видеть далеко вперед, но их связывают личные привязанности и забота о репутации. Это мешает им мыслить глубже, ведь когда дело касается их самих, глаза застилает пелена.
Даже он сам не был исключением: когда речь заходила о дорогих ему людях, справедливость, великий долг и человеколюбие превращались для него в пустые слова.
Но Шэнь Сихэ-цзюньчжу была иной. Она была тем редким человеком, который и к себе, и к другим мог проявлять поразительную беспристрастность.
Поняв смысл слов Сяо Хуаян-тайцзы-дянься, Шэнь Сихэ-цзюньчжу тихо рассмеялась:
— Возможно… просто Ли Цзин не настолько важен?
Разве у человека может не быть личных интересов?
Шэнь Сихэ-цзюньчжу тоже была живым человеком, и у нее были свои предпочтения, просто людей, ради которых она могла бы поступиться принципами, было немного. Поэтому в большинстве случаев она могла разумно и беспристрастно относиться к любому делу и каждому человеку.
— Как же мне хочется… — улыбка в глазах Сяо Хуаян-тайцзы-дянься стала еще теплее, — стать тем, кому Ю-Ю будет благоволить.
Есть люди, которые нелегко влюбляются, но если уж полюбят, то до гроба, как он.
Есть люди, которые нечасто проявляют пристрастность, но если уж проявят, то перевернут весь мир, как она.
Тот, кто удостоится ее благосклонности, несомненно, станет самым удачливым человеком на свете.
— Уже поздно, Дянься, пора отдыхать, — Шэнь Сихэ-цзюньчжу не хотела охлаждать пыл Сяо Хуаян-тайцзы-дянься, все же он был ее благодетелем и тем, с кем она решила связать судьбу. Она проявила уважение и сменила тему.
— Как скажешь, Ю-Ю, — Сяо Хуаян-тайцзы-дянься мягко улыбнулся и перевел взгляд. — Поблизости нет гостиниц, а я плохо переношу холод и не могу спать в повозке…
Его намек был весьма прозрачен: он хотел восполнить силы здесь. В этом доме было всего две комнаты: в одной жили Хуньюй и Моюй, и тайцзы-дянься никак не мог лечь в покоях служанок.
Он хотел спать на постели, на которой спала она.
Если бы Цюньхуа расцвела этой ночью, а завтра они бы уже уехали, Шэнь Сихэ-цзюньчжу, пожалуй, не возражала бы уступить ему, но она не была уверена, не понадобится ли кровать ей самой. Поэтому она не собиралась так просто поддаваться:
— Я уже велела Мо Юань-генералу найти комнату. Постельное белье там новое, и уже зажжен аромат против холода. Дянься, прошу.
Сяо Хуаян-тайцзы-дянься нарочито тяжело вздохнул, выражая разочарование, и лишь затем медленно поднялся, направившись к дверям вслед за ожидавшим его Мо Юань-генералом.
— Дянься перед цзюньчжу ведет себя как ребенок, выпрашивающий сладость, — не удержалась от смеха Хуньюй-яйхуань.
Чжэньчжу-яйхуань взглянула на нее. Хотя эти слова были не совсем уместны, Чжэньчжу чувствовала то же самое.
Раньше она часто вместе с Хуньюй и Цзюй читала сюжетные рассказы, и, слушая эти трогательные истории, всегда думала, что чувства между мужчиной и женщиной должны быть чем-то потрясающим мир. Теперь же, увидев тайцзы-дянься, Чжэньчжу воочию узнала, как мужчина относится к той, кто ему по сердцу.
В глазах тайцзы-дянься словно горел свет, принадлежащий лишь цзюньчжу, и стоило ему увидеть ее, как этот свет вспыхивал.
Ночью Шэнь Сихэ-цзюньчжу отправилась караулить Цюньхуа, и Сяо Хуаян-тайцзы-дянься тоже пришел составить ей компанию. Шэнь Сихэ-цзюньчжу приготовила для него аромалампу, которую он держал в руках. Пока они так сидели в ожидании, Сяо Хуаян-тайцзы-дянься без умолку разговаривал с Шэнь Сихэ-цзюньчжу, сначала рассказывая забавные истории из своего детства, а затем изредка расспрашивая ее.
Поначалу Шэнь Сихэ-цзюньчжу не понимала его умысла, но когда из нее незаметно вытянули немало рассказов о ее ранних годах, она осознала: он хитростью выведывал подробности ее прошлого, желая узнать ее получше.
— Как Дянься намерен поступить с делом о грабежах могил? — Шэнь Сихэ-цзюньчжу не хотела продолжать личные разговоры и перевела тему.
Сяо Хуаян-тайцзы-дянься вовремя остановился:
— Это дело имеет дурные последствия, не стоит предавать его широкой огласке. Нужно найти главного заговорщика и наказать его по другим статьям с той же строгостью.
Судя по признаниям, то, что они совершили за эти три года и особенно в нынешнем году, могло бы вызвать народный бунт, стань это известно всем. Слишком много семей пострадало от осквернения могил. Это дело настолько прогневало небо и людей, что одной лишь кары преступников по закону было бы недостаточно, чтобы унять эту ненависть.
Это нанесло бы огромный ущерб репутации властей и авторитету местных чиновников. К тому же эти люди грабили в основном могилы богатых домов и знатных родов, что затрагивало еще более глубокие интересы. Одно неосторожное движение — и народ мог восстать, вызвав повсеместную смуту.
— Я знаю, что это несправедливо по отношению к пострадавшим, чьи могилы предков были разграблены, но иного пути нет, — добавил Сяо Хуаян-тайцзы-дянься.
— Поступок Дянься вызывает у Чжаонин уважение, — искренне произнесла Шэнь Сихэ-цзюньчжу.
Ведь это была прекрасная возможность нанести удар императору Юнину.
То, что в годы правления Бися случилось столь гнусное и масштабное преступление, несомненно, стало бы несмываемым пятном на его репутации. На самом деле успокоить народный гнев было просто: Бися достаточно было издать императорский указ с признанием вины, и все бы разрешилось.
Возможно, можно было даже подлить масла в огонь и вынудить Бися отречься от престола.
— Отречение Бися или его указ с признанием вины действительно могли бы умиротворить людей, но вновь собрать их сердца воедино было бы трудно. Затаив недовольство двором, они стали бы противиться местным чиновникам. Разлад между властью и народом — начало гибели государства, — Сяо Хуаян-тайцзы-дянься не хотел использовать подобные методы против Бися.
Сяо Хуаян-тайцзы-дянься не хотел раздувать это дело, но это не значило, что другие не желали того же.
В ту самую ночь, когда он сопровождал Шэнь Сихэ-цзюньчжу в ожидании Цюньхуа, в столице прогремел взрыв в императорской гробнице. За одну ночь весть о том, что кто-то взорвал императорскую гробницу, пытаясь ее разграбить, облетела весь Киото. Император Юнин не успел ее подавить, и новость, подобно крошечной искре, подхваченной ветром 2, разнеслась далеко за пределы столицы.
Сяо Чанъин-Ле-ван в ярости примчался в дом Синь-вана:
— А-Сюн, ты с ума сошел! Ты посмел взорвать императорскую гробницу!
— Если тайцзы-дянься смог сжечь храм предков, то что мне стоит взорвать императорскую гробницу? — Сяо Чанцин-Синь-ван был совершенно спокоен, словно легкие облака в ясный день.
Сяо Чанъин-Ле-ван в яростном гневе уставился на него:
— Дело о грабежах могил — это ведь ты за ним стоишь?!
Неизвестно, откуда просочились слухи, но теперь все знали о банде дерзких грабителей, которые разоряли могилы повсюду, не пощадив даже императорскую гробницу. В этот миг все земли превратились в бурлящий котел.
— Я взорвал только императорскую гробницу, — уголки губ Сяо Чанцин-Синь-вана приподнялись. — Мой враг — только Бися.
- В семье беда не в малом количестве, а в неравномерном распределении (一家里不患寡而患不均, yī jiā lǐ bù huàn guǎ ér huàn bù jūn) — конфуцианское изречение о важности справедливости и равенства. ↩︎
- Крошечная искра, подхваченная ветром, может выжечь всю степь (星星之火随风燎原, xīng xīng zhī huǒ suí fēng liáo yuán) — метафора того, как небольшое событие перерастает в масштабное бедствие. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
