Когда Шэнь Сихэ вернулась в свою резиденцию, она обнаружила, что Шэнь Иньчо находится там. Увидев Шэнь Сихэ, та подошла и поклонилась.
— В чем дело? — безучастно спросила Шэнь Сихэ.
Шэнь Иньчо замялась, будто не решаясь заговорить. Шэнь Сихэ спокойно смотрела на нее, и лишь спустя долгое время та произнесла:
— Сегодня на конном рынке я видела а-цзе…
Шэнь Сихэ все поняла:
— Ты хочешь спросить, не я ли стояла за тем, что случилось на конном рынке?
Шэнь Иньчо прикусила губу и кивнула.
Конный рынок открылся не в первый день, и простые люди, ведущие торговлю с иностранными народами, владели основами повседневного общения. Как же внезапно могли возникнуть такие проблемы? Если бы на конном рынке было так легко навлечь беду, разве посмели бы те люди, даже если бы они одолжили смелости у небес, оставить свои посты?
Шэнь Иньчо провела расследование, и Шэнь Сихэ ничего не скрывала. Хотя прямых доказательств найти не удалось, девушка догадалась, что это дело рук Шэнь Сихэ.
— Это я устроила, — признала Шэнь Сихэ, после чего пристально посмотрела на нее. — Чжао-ван замышлял против меня зло, почему ты предупредила меня?
— Я… — Шэнь Иньчо лишилась дара речи.
— Ты переживаешь за меня? Я тебе нравлюсь? Ты заботишься обо мне? — Шэнь Сихэ задала три вопроса подряд и сама же на них ответила: — Вовсе нет. Все потому, что мы обе носим фамилию Шэнь. Сегодня, кто бы из семьи Шэнь ни оказался в беде, я бы не осталась в стороне и вмешалась — точно так же, как ты прислала мне весть. Тебе не нужно хранить в сердце благодарность. Тогда, получив твое письмо, я тоже не испытывала благодарности.
От ее слов лицо Шэнь Иньчо напряглось:
— Я это знаю. Я просто хотела спросить, почему ты не скрываешься?
Сейчас об этом догадалась не только она, наверняка и другие подозревают правду. Бися из-за этого дела лишил должностей стольких людей. Неужели она не боится нажить слишком много врагов и в будущем оказаться в одиночестве без помощи, когда песни Чу зазвучат со всех сторон1?
— Зачем мне скрываться? — вопросом на вопрос ответила Шэнь Сихэ. — Раз они первыми начали строить козни против семьи Шэнь, им следовало подготовиться к моему ответному удару и мести. Если из-за этого они затаят обиду, то, как бы хорошо я ни скрывалась, они все равно возненавидят род Шэнь из-за тебя. Те же, кто умеет рассуждать здраво, естественно, поймут, что значит покориться обстоятельствам.
Помолчав, Шэнь Сихэ усмехнулась:
— Я не боюсь их ненависти. Если лишения должностей будет мало, я не прочь проводить их в последний путь, чтобы они поскорее покинули этот мир, который им так не подходит.
Сказав это, Шэнь Сихэ прошла мимо нее и направилась прямиком во внутренний двор.
Шэнь Иньчо замерла на месте от потрясения. Она обернулась и посмотрела на спину Шэнь Сихэ — прямую, словно подпертую линейкой для наказания. Ее шаги были легкими и плавными, словно порхающий лотос; в ней не было ни капли напускной стойкости, но ее непреклонные кости гордости проявлялись в каждом движении.
Она никогда не встречала такой девушки, как Шэнь Сихэ — властной до такой степени, что это казалось оправданным, и в то же время заставляющей верить, что это само собой разумеющееся.
В те годы Гу Цинчжи, прозванная «Пионом столицы», была невероятно недосягаема, но разве не была и она ограничена семьей Гу? Разве не была она придавлена конфуцианской этикой, правилами и своим положением дочери?
Но ее а-цзе была другой. Она была столь вольной в своих поступках: она осмеливалась задавать вопросы Бися, осмеливалась врываться в особняк гогуна, и каждый раз в беду попадала вовсе не она.
Шэнь Иньчо покинула дом цзюньчжу, чувствуя, что ее душа не на месте.
В последующие несколько дней Бися, под предлогом инцидента на конном рынке, устроил масштабную чистку и навел порядок в столице. Для Шэнь Сихэ же эти два дня выдались на редкость спокойными. В мгновение ока наступил Праздник фонарей. В столице этот день был еще более оживленным, чем канун Нового года и первый день нового года, ведь только сегодня двери домов не закрывались на ночь, а простолюдины могли не возвращаться домой до самого рассвета, беззаботно любуясь огнями на улицах. Чиновники также могли под покровом ночи и в сиянии ясной луны обойти каждый городской квартал.
Шэнь Сихэ рано прибыла в Восточную башню. Из нее открывался вид на рынки, где в каждом доме горели огни, и на павильоны, из которых повсюду доносились звуки музыки и пения. Были зажжены тысячи фонарей, собиравшихся в пышные гроздья, подобные огненным деревьям.
Прекрасные девушки, облаченные в узорчатые шелка и расшитую парчу, сияющие жемчугом и нефритом, надушенные ароматным порошком, пели и танцевали под светящимися колесами фонарей.
На императорской башне давали представления с народными артистами и устраивали перетягивание каната. Тысячи людей состязались друг с другом, и их крики потрясали небеса, вызывая трепет у наблюдавших за этим иноземных гостей.
Когда Шэнь Сихэ пришла, Сяо Хуаян уже ждал ее. Сегодня на нем была пурпурная мантия с отворотником Нинье, по которой серебряными нитями были вышиты изящные листья Пинчжун и узор благоприятных облаков, что придавало ему облик исключительно благородный и возвышенный. На Шэнь Сихэ же было платье цвета пурпурной мальвы, и на ее плаще также серебрились вышитые листья Пинчжун.
На первый взгляд казалось, будто их одежды сшиты по одному образцу.
Это заставило Шэнь Сихэ с сомнением взглянуть на Сяо Хуаяна.
Сяо Хуаян с улыбкой произнес:
— Я вовсе не пытался разузнать о тебе втайне, Ю-Ю. Даже если бы у меня возникло такое желание, служанки подле тебя охраняют свою цзюньчжу с величайшим рвением.
Даже если бы он захотел спросить, это не значило, что Хуньюй и остальные что-то бы разгласили.
— Просто мы с Ю-Ю так тонко чувствуем друг друга сердцами, — нежно добавил Сяо Хуаян.
— Дянься пригласил меня полюбоваться фонарями, но я не знаю, на какие именно фонари мы будем смотреть, — Шэнь Сихэ проигнорировала его излияния чувств.
— Не спеши, сначала давай вместе попробуем угощения, — сказал Сяо Хуаян, и слуги тут же подали еду.
Гаоми, мяньцзянь, силун, хуохэ, юляньгао, юдуй — все те закуски, которые полагалось есть в Праздник фонарей.
Перед уходом Шэнь Сихэ догадалась, что Сяо Хуаян непременно подготовит угощения — иначе сидеть и смотреть на фонари было бы слишком скучно, поэтому она не стала ужинать. Сейчас, почувствовав аромат свежеприготовленной еды, она ощутила, как у нее разыгрался аппетит.
В ярком свете фонарей черты лица Сяо Хуаяна казались необычайно мягкими. Он смотрел на Шэнь Сихэ: ей явно нравились блюда, но она никогда не показывала этого, съедая от каждого ровно столько же, сколько и от других. Глядя на это, он почему-то почувствовал в сердце щемящую жалость.
Сяо Хуаян воспользовался общими палочками и положил Шэнь Сихэ то, что ей было по вкусу:
— Глядя на то, с каким аппетитом ест Ю-Ю, я не удержался и решил положить тебе еды.
— Благодарю, Дянься, — Шэнь Сихэ спокойно приняла угощение и съела его.
— Ю-Ю, в будущем, когда будешь обедать со мной, не нужно вести себя так. Съешь ты больше или меньше, я все равно смогу понять твои предпочтения, — негромко сказал Сяо Хуаян.
Шэнь Сихэ отложила палочки:
— Я делаю это не нарочно, я просто привыкла так поступать.
Когда что-то становится привычкой, это перестает казаться утомительным или обременительным.
— Почему же ты к этому привыкла? — не понял Сяо Хуаян.
— Я с детства лишилась а-нян, а у а-де и а-сюна не было времени заниматься мной, поэтому они наняли знаменитых учителей. Моими наставниками по этикету и правилам были потомки знатных родов, сосланные на Северо-Запад за преступления, — объяснила Шэнь Сихэ.
Сяо Хуаян с пониманием кивнул, а затем улыбнулся:
— Ничего страшного. Если кто-то научил тебя быть добродетельной и строго следовать правилам, то я сделаю тебя своей любимицей и позволю поступать вольно и так, как велит сердце.
Шэнь Сихэ задумалась и серьезно ответила:
— Дянься, я не считаю, что сейчас мне плохо.
Она никогда не завидовала тем, кто живет лишь по своим прихотям и поступает безрассудно.
— Сейчас тоже хорошо, но я хочу, чтобы Ю-Ю познала и иную радость, — в глазах Сяо Хуаяна замерцал свет, подобный сиянию звездной реки. — Ю-Ю, я прошу твоей руки.
Он достал длинную узкую шкатулку из сандалового дерева с резьбой в виде листьев Пинчжун и, протянув ее Шэнь Сихэ, приоткрыл крышку.
Золотой блеск ослепил глаза. Золотая шпилька была выполнена в форме цветка пиона, собранного из резных листьев Пинчжун, а сердцевина была украшена мелкими драгоценными камнями, которые в колеблющемся свете фонарей сияли столь великолепно, что захватывало дух.
В нынешние времена, помимо трех сватовств и шести помолвок2, любящие юноши перед свадьбой дарили девушке золотую шпильку.
Золотая шпилька была залогом того, что ее берут в законные жены.
За его спиной сияли мириады огней, превращая ночь в день, а голос его в звуках флейт и струн звучал предельно отчетливо:
— Обретя твою верность, желаю дожить с тобой до седин. Не прошу у тебя клятв морями и горами, лишь надеюсь провести вместе все весны, лета, осени и зимы.
***
- Песни Чу со всех сторон (四面楚歌, sì miàn chǔ gē) — оказаться в окружении врагов, в безвыходном положении. ↩︎
- Три сватовства и шесть помолвок (三媒六聘, sān méi liù pìn) — традиционный цикл свадебных обрядов, необходимых для заключения законного брака. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
