Бу Шулинь, схватившись за сердце, закатила глаза:
— О, несчастная я душа, какая же я несчастная душа…
Шэнь Сихэ, сдерживая смех, развернулась и ушла. Бу Шулинь расстроилась ещё сильнее; раскинув руки, она с отрешённым видом повалилась на тахту и запричитала:
— Цзиньшань…
Никто не отозвался.
— Иншань…
Снова тишина.
— Баошань…
Не последовало ни одного ответа. Бу Шулинь повернула голову и увидела, что в комнате никого нет. С трудом поднявшись, она подошла к дверям, но и там было тихо — ни единой живой души.
Подул ранний весенний ветерок, перед ней плавно опустился молодой листок и, кружась, улетел прочь. Бу Шулинь внезапно почувствовала полное запустение. Сердито развернувшись, она снова легла. Из-за раны ей нельзя было часто ворочаться, поэтому оставалось только безучастно пялиться в потолок над тахтой.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда до её носа донёсся густой аромат гаоми. Повернувшись, Бу Шулинь увидела Цзиньшаня, который входил с подносом. Она тут же села, но сделала это слишком резко и снова потревожила рану. Её лицо на мгновение исказилось от боли, но вскоре она была очарована ещё более сильным благоуханием.
— Живей, живей, не мешкай, а то остынет и вкус будет уже не тот, — торопила Бу Шулинь.
Цзиньшань быстро поставил перед ней столик и опустил поднос.
Сначала Бу Шулинь жадно вдохнула аромат и только потом взяла ложку. После первого же кусочка она поняла, что это тот самый знакомый и любимый вкус, и довольно пробормотала:
— На словах жестокая, а в душе добрая, хм.
Съев пару ложек и не дождавшись возвращения Шэнь Сихэ, Бу Шулинь спросила:
— А где цзюньчжу?
— Цзюньчжу ушла, велела передать… — Цзиньшань запнулся и продолжил: — Велела передать, что не хочет, чтобы шицзы пользовался раной для обмана.
— Пользуюсь раной для обмана! — Бу Шулинь почувствовала, что даже вкусная еда стала менее приятной, однако печаль длилась лишь мгновение, и она снова с радостью принялась за трапезу.
В последующие несколько дней ей постоянно приносили еду. Первые два дня готовила сама Шэнь Сихэ, позже вкус изменился, но блюда по-прежнему были великолепны. Бу Шулинь решила, что их готовит повар из дома цзюньчжу.
То, что Шэнь Сихэ только присылала еду, но не приходила навестить её, вызывало у Бу Шулинь крайнее недовольство. Расспросив слуг, она узнала, что Шэнь Сихэ целыми днями проводит время с Сюэ Цзинцяо, и гневно воскликнула:
— Я так и знала, её завлекла эта маленькая обольстительница Цяо Цяо!
Она решила лично дождаться у ворот слуг из дома цзюньчжу и ответить решительным отказом. Когда слуги вернутся и передадут её слова, Шэнь Сихэ наверняка осознает своё холодное отношение.
Бу Шулинь, притаившаяся за воротами, словно поражённая громом, смотрела, как Цуй Цзиньбай передаёт контейнер для еды слуге её особняка. Она тут же выскочила вперёд:
— Ах вы, неблагодарные твари1, смеете брать еду у кого попало! И не боитесь, что вашего хозяина — меня — отравят насмерть!
Как же она была зла! Как же она была зла!
Бу Шулинь чувствовала, что едва затянувшаяся рана вот-вот разойдётся. Кого она вообще вырастила? Смеют за её спиной принимать подношения от постороннего человека! Если бы там был яд, её тело бы уже, небось, сгнило?
Слуга задрожал от страха. Стражник Цзиньшань приказал принимать еду, если Цуй Шаоцин принесёт её лично. А всё потому, что шицзы, получив рану, стал таким капризным: придирался к еде так, что повара особняка едва не наложили на себя руки. Они считали, что не способны угодить вкусу шицзы, и боялись помешать его выздоровлению, думая, что лучше умереть и просить шицзы нанять другого повара.
— Не вини их, это я просил их скрыть это от тебя, — мягко объяснил Цуй Цзиньбай. — Ты ранен, и если не будешь хорошо питаться, рана будет заживать долго…
— Выздоровею я или нет, тебе-то какое дело? — раздражённо прервала его Бу Шулинь. — И не вздумай считать, что я спасла тебя из благодарности. Ты первым помог мне, и я спасла тебя лишь потому, что не хотела оставаться в долгу. Мы в расчёте, между нами давно совершен разрыв связей и клятв2, так к чему эти встречи?
Цуй Цзиньбай слегка побледнел. Он так сильно сжал контейнер для еды, что кончики его пальцев стали белыми. Вспомнив свой поступок в тот день, он преисполнился раскаяния:
— Я…
Бу Шулинь не могла видеть его в таком состоянии. Она вспомнила, что обещала Шэнь Сихэ поговорить с ним начистоту. Прошло уже несколько дней, и если Шэнь Сихэ узнает об этом, то наверняка подумает, что она просто отмахивается и не принимает её слова близко к сердцу.
Но и Бу Шулинь винить было нельзя: после ухода Шэнь Сихэ Цуй Цзиньбай не просил о встрече, а сама она навязываться не собиралась.
— Заходи, нам нужно всё прояснить.
Цуй Цзиньбай с застывшим лицом вошёл внутрь, неся контейнер. Бу Шулинь привела его в комнату для гостей:
— В тот день я была неправа: мне не следовало втягивать тебя в это, чтобы избежать женитьбы на принцессе. Однако, учитывая твои способности, если бы у тебя не было выгоды, ты бы не стал потакать моему безрассудству. Назовём это моей дерзостью, теперь мы в расчёте. В этот раз ты пришёл мне на помощь, а я заслонила тебя от дротика — это было лишь делом долга, так что мы снова квиты. Сейчас пятая принцесса отправилась к тюркам для брака по политическим причинам, я слышала, что Тубо уже подало прошение о женитьбе на третьей принцессе, а шестая принцесса уже обручена. В будущем я больше не стану досаждать тебе, и со временем никто уже не вспомнит о тех нелепых слухах между нами. Ты можешь взять в жёны знатную благородную девушку, а если она будет сомневаться, ты можешь позвать меня, и я всё объясню…
— Это всё, что ты хочешь мне сказать? — Цуй Цзиньбай внезапно схватил её за запястье и пристально посмотрел в глаза.
— Разве не этого ты хотел? — спросила Бу Шулинь в ответ.
Цуй Цзиньбай был крайне раздосадован:
— Тогда… тогда я поддался порыву, я прошу у тебя прощения, я…
— Разрыв связей и клятв — всего лишь минутный порыв? — хмыкнула Бу Шулинь. — Если бы ты тогда совсем лишился рассудка, ты бы меня мечом пронзил? Нет уж, я больше не посмею связываться с тобой, ты слишком непредсказуем.
Бу Шулинь вырвала руку. Она уже почти восстановила силы и собиралась уйти.
Однако Цуй Цзиньбай обнял её со спины:
— В тот день я просто не мог признать, что ты пленила моё сердце!
К Бу Шулинь почти вернулась прежняя сила, но раны на поясе и груди только покрылись коркой; если приложить слишком много усилий, они могли разойтись. На мгновение она оказалась зажата в тисках Цуй Цзиньбая.
— С малых лет я читал классические каноны: семейные наставления Цуй гласят, что дети рода Цуй должны быть осмотрительными, простыми, скромными и усердными; Три главных принципа и пять постоянных добродетелей… впитались в мою плоть и кровь. Как же чудовищно и вопреки всем устоям было для меня плениться мужчиной? Я страдал, презирал себя, метался и боялся, но ты сказал мне, что на моём месте мог быть кто угодно. Твои слова о любви оказались лишь хмельным бредом. Тогда я лишь почувствовал, насколько ты жесток: мои душевные терзания ты превратил в нечто пустяковое, брошенное вскользь. Это было нелепо и прискорбно. Охваченный гневом, я в порыве чувств совершил разрыв связей и клятв. Я надеялся, что так смогу выбраться из этой трясины, вновь стать тем уверенным и невозмутимым собой. Но я не смог. С того дня и в яви ты предо мной, и в снах; всё, что я вижу, окутано твоим образом, от которого не скрыться. Ты будто наложил на меня гу, всё моё сердце, глаза и мысли заняты тобой. Я больше не хочу бороться. Я прекращаю сопротивление и сдаюсь. Слушай же: я всем сердцем люблю тебя, я очарован тобой и хочу заключить брачный союз, и мне всё равно, мужчина ты или женщина.
- неблагодарные твари (吃里扒外, chī lǐ pá wài) — буквально «есть внутри, а выгребать наружу»; образное выражение, описывающее людей, которые пользуются благами своего дома, но тайно действуют в чужих интересах. ↩︎
- разрыв связей и клятв (断剑绝义, duàn jiàn jué yì) — буквально «сломать меч и разорвать долг справедливости»; образное выражение, означающее окончательный и бесповоротный разрыв всяких отношений. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
